В ХХ веке было четыре волны русской эмиграции. Пятая волна, путинская, началась в 2010-х как бегство от авторитарного режима, и усилилась в 2022-м, как бегство от войны. В ней много писателей, артистов, ученых, журналистов – уехала большая часть просвещенного класса. Что из себя представляет культура русского зарубежья? Может ли национальная культура существовать в отрыве от территории? Раскололась ли культура на две части – подцензурную в России и свободную в эмиграции? Обсудим эти вопросы с историком Иваном Толстым, писателем Максимом Осиповым и филологом Гасаном Гусейновым.
Сергей Медведев: Начнём с книги Ивана Толстого, историка литературы, "Я сам стал русским зарубежьем". Это цитата из поэта Александра Дельфинова, книга интервью, которые вы брали вместе с Игорем Померанцевым на протяжении двух-трех лет. Это топ-50 русской культуры: Мария Степанова, Виктор Вахштайн, Бахыт Кенжеев, Александр Эткинд, Евгений Добренко. Это повторение ситуации "Философского парохода", симметрия с историей столетней давности?
Иван Толстой: Ну разве что симметрия. Уподоблять ту волну эмиграции сегодняшней было бы не совсем корректно. Есть много сходства, но есть и принципиальные различия. Если говорить о сходстве, то это выплеск интеллекта и культуры. Это невероятное разнообразие и социальное, и религиозное, и этническое, как было и в первой волне столетней давности. Действительно, лучшие силы страны представлены в нынешней пятой волне. Выдающиеся фигуры, есть и известные в профессиональных достаточно узких кругах, есть и широко известные люди, и писатели, и деятели театра и кино. Всё это есть. Но и отличие велико. Россию столетней давности везде в мире привечали, поддерживали, любили, ей восхищались не только русские беженцы, восхищались принимающие страны.
Это общество, которое не выстояло
Россия была представлена Чеховым, Львом Толстым, Достоевским, философами, художниками, дягилевским балетом. Это русский авангард, и Малевич, и Кандинский, и Стравинский, и Шаляпин. Эту культуру привезла первая волна, продолжила влияние костюмов и антерприз Дягилева на мировое искусство, дизайн, на ар-деко, на всё, вплоть до позднего де Кирико. Оно и сегодня отражается в архитектуре, в живописи, в оформлении книг, в костюмах, в бижутерии, во всём. Это была мощная культура, настоящая европейская страна. Сегодня Россию презирают, от неё в недоумении отворачиваются, не только от государства, но и от общества. Разные отношения в странах Балтии и, скажем, в Испании, но это страна, которая опозорила себя. Это общество, которое не выстояло. А почему, спрашивают итальянцы, они не устроили так называемую итальянскую забастовку? Почему не вышли молчать и скорбно стоять, потупив головы? Почему в Москве не вышло миллион, два, три? Нет ответа у Запада. И этим отличается прием первой волны и волны пятой.
Сергей Медведев: Когда мы говорим о первой волне эмиграции, 17-22-й годы, это волна авангарда, которая выплеснула Россию в ХХ-й век и весь век несла. А сейчас эта культура на излёте. Это был последний большой взрыв, и его осколки неслись. Шостакович оттуда, Прокофьев, если взять эмиграцию, Стравинский, Рахманинов. "Тихий Дон" и Пастернак. Это всё вышло из начала ХХ века. Советская культура ничего сопоставимого не произвела.
Иван Толстой: Если так говорить, всё вышло "из гоголевской шинели", как известно. Нет, всё-таки был весь ХХ-й век. Андрей Платонов из чего вышел, Булгаков?
Не всё вышло из Серебряного века
Хронологически, поколенчески они растут и оттуда. А Бродский? Бродский вышел из "ахматовской шинели"? Но так же нельзя. Культурой, её слоями, наслоениями, питаются все и всегда. Это не значит, что все выходили из Серебряного века, его эстетики. Многие отвергали эту эстетику как слишком навязчивую, жеманную, "северянинскую". Было и другое. Георгий Иванов, который вышел весь из Серебряного века, его отрицал: "Хорошо, что нет царя, хорошо, что бога нет". То есть Серебряный век не только плодил превознесение себя, но и отрицание, и проклятие. Не всё вышло из Серебряного века.
Сергей Медведев: Продолжая сравнение 100-летней давности: в Праге привечали русскую эмиграцию во времена Масарика, был призыв русских в университеты. Та эмиграция дала гораздо больше по самоорганизации. В Праге 20-30-х годов были газеты, театры, журналы, целые школы философские, Пражский лингвистический кружок. В Берлине то же самое. А в этой что?
Иван Толстой: Есть принципиальное объяснение: нансеновский паспорт. То, что организовало первую волну иммиграции. У них была юридическая база, юридический знаменатель. Если бы этого знаменателя не было, всё распалось бы. Великий Нансен дал юридическую норму приёма эмигрантов и отношения к ним, не только к русским, но русские были первыми. У сегодняшней волны ничего этого нет. Русская эмиграция не смогла добиться такого паспорта, по типу нансенского. Помните, сколько было насмешек по поводу паспорта "хорошего русского"? На самом деле это абсолютно необходимый документ, потому что не существует нормативного акта. Как быть тем, кто сегодня вышел из самолёта, прилетев из Турции или из Белграда? Что он будет делать? Как открывать счёт? Как снимать квартиру без каких-то гарантий? Где его работа постоянная?
это была реальная помощь реальным людям
У первой эмиграции, пусть в дефиците и в недостатке, но это было базово. А у сегодняшней - нет. Не только был важен нансеновский паспорт, а вся программа, русская акция Масарика. Многие думают, что это распространилось только на Чехословакию. Нет, в Париже журнал "Современные записки", главный журнал русской эмиграции, издавался на деньги Масарика. И газета "Последние новости" получала дотации от Масарика. Кто-то скажет, это деньги чехословацких легионеров, царское золото, вывезенное якобы чехословацкими легионерами (это разоблачено Олегом Бутницким). Это деньги Масарика, который убедил свое правительство это сделать, но не потому, что он был такой альтруист. Масарик и Чехословакия хотели дружить с будущей Россией, со свободной. И они хотели показать свое отношение тем, кто и в дальнейшем будет их друзьями, кто будет защищать чехословацкие интересы в будущей России. То есть здесь была высокая прагматика. Но это была реальная помощь реальным людям: вдовам, детям, студентам и так далее.
Сергей Медведев: Еще об одном сравнении той эмиграции и этой. Мне кажется, та эмиграция несла в себе некую миссию: "Мы не в изгнании, мы в послании". Люди привязывались к прежней России, но кто-то уже не мечтал о возвращении, не сидел на чемоданах. А сейчас этого нет?
Иван Толстой: Я считаю, что такая же миссия ощущается и осознается многими. Но сегодня люди находятся в состоянии постмодерности. Они начитаны гораздо лучше, чем предыдущие поколения российских эмигрантов. Они понимают, что произнести "я не в изгнании, я в послании" - это пошлость, северянинщина наших дней. Остроумный человек так не скажет про себя. Но ощущают это, я уверен, многие.
Это ностальгическая политическая жизнь
Вот почему русская эмиграция продолжает заниматься политикой вчерашней. Они делят шкуру неубитого, точнее, разбуженного, озверелого медведя. Русская оппозиция занимается политикой на территории, которая уже отрезана. Это ностальгическая политическая жизнь. Многие деятели культуры снимают и пишут книги для того, чтобы книги проникли в Россию. А многие книги и продаются полутайком, появляются тихо. Слоёный пирог из ста лет в голове у сегодняшних интеллектуалов, что убежавших, что оставшихся. И все всё понимают, идёт молчаливая игра "на дурака". Интеллектуалы делают своё дело, знают, всё пройдёт, и достаточно быстро. Те, кому надлежит покраснеть, покраснеют. Бессовестные скажут: "я всегда так думал, просто не говорил по таким-то причинам". Сегодняшняя эмиграция самая интеллектуально, культурно и психологически развитая. У неё есть столетний опыт. Ничего не забыто.
Сергей Медведев: Россия остаётся в качестве точки отсчёта, а не эмигранты?
Иван Толстой: Для большинства. Я сужу по многим людям, с которыми был в доверительных беседах.
Сергей Медведев: Вы себя чувствуете эмигрантом?
Иван Толстой: Никогда. Я не эмигрировал, я уехал в туристическую поездку. В Праге я 30 лет, жил в Париже до этого 5-6 лет. Я российский человек, который вынужден был переехать, с удовольствием возвращался все эти годы в Россию. А сейчас - ни за что.
Сергей Медведев: Что вы чувствуете, как представитель фамилии, российского бренда "Толстой", культурного рода? Какую-то миссию, что вы выполняете ее на Западе, сохраняя наследие?
Иван Толстой: Мне горько от того, что другие представители моей семьи не сохраняют высокую марку, которая многим из моего рода была дана. Они спустились по этим скользким ступеням, поскользнулись, но не замечают глупейшего и отвратительного положения, в котором находятся. Но родственников не обсуждают. Нет, я не осознаю себя в рамках этой миссии, у меня достаточно чувства юмора, чтобы этого не делать. Я просто делаю дело, которое делал всегда. Я занимаюсь русской культурой, ее изучаю. Я ее массам не скармливаю. Я сам учусь все свои 68 лет.
Сергей Медведев: К нам присоединяется писатель Максим Осипов, редактор литературного журнала "Пятая волна", который отражает литературную реальность пятой волны эмиграции. В нём часть авторов из России, его читают в России. Это не в чистом виде эмигрантский журнал?
Максим Осипов: Верно, четверть авторов живет в России. Но кроме того, есть авторы, которые живут в Украине. Они не эмигранты, но пишут по-русски. Мы в прошлом году издали сборник, в котором шесть поэтов, шесть прозаиков, живущих в Украине, русскоязычные. Раньше я был против этого термина. В начале 90-х его экспроприировали антисемиты, там был русскоязычный поэт Мандельштам и русские поэты Есенин или Рубцов. Есть авторы, живущие на Кипре, в Казахстане. Кто-то уезжает, приезжает. Есть люди, которые живут на две страны, делят свою жизнь между Израилем, скажем, и Москвой. Нет такого строгого разделения, как с пароходом, отплывшим и уже не вернувшимся.
Сергей Медведев: Вы чувствуете разделение на русскую, российскую, подцензурную и зарубежную, свободную, неподцензурную культуру?
Максим Осипов: Разделение на подцензурную и неподцензурную, конечно, есть. Есть так называемая Z-поэзия, совершенно отдельный феномен. Есть люди, которые продолжают печаться в России, антивоенно настроенные. Волей-неволей они себя сдерживают.
Сергей Медведев: Вы следите за тем, что сейчас публикуется в России? За годы войны созданы значимые литературные произведения?
Максим Осипов: Было несколько неплохих рассказов в журнале "Знамя", например, рассказ про то, как пожилая учительница разносит повестки по домам. Даже удивительно, что это напечатано два года назад. Кажется, что такого все меньше, что там все сворачивается.
Сергей Медведев: Иван Никитич, вы следите за тем, что в России происходит? Нарабатывается ли культурный капитал?
Иван Толстой: Да, слежу. Художественных произведений не попалось, жду чьих-то советов. Но в России никуда не делась интеллектуальная литература, историко-культурная литература, лингвистическая. Не ухожу в узкие области, но интеллектуальные бестселлеры есть. Книгу Глеба Морева о Бродском ленинградской поры я считаю высочайшим достижением.
Не общественная волна спасла Бродского, а чиновник КГБ
Это прорыв в биографии человека, про которого, казалось бы, уже все известно, биографии написаны. Морев пишет книжку, это алмаз по точности, доказательности и перевороту всего, что было про Бродского известно. Не общественная волна поддержки спасла Бродского, а чиновник КГБ, который пошел в административные органы, разобрался, что существует вот тут нарушение, что дело высосано из пальца, приказал его закрыть, и тем самым вернуть Бродского из ссылки. Это не отменяет невероятного интеллектуального, культурного, морального порыва поддержать Бродского. Да, все это было, люди замечательные, но не поэтому освободили. Была такая карикатура в свое время: синхрофазотрон стоит, комиссия в думает, почему он не работает, тут уборщица говорит: "я поняла, в чем дело, из штепселя вилка вынута". Морев нашел эту вилку.
Сергей Медведев: Бродский не приехал, не вернулся. Максим, вы думаете о возвращении, если изменятся условия в стране? Если шире, вы себя считаете по-прежнему русским литератором, российским литератором?
Максим Осипов: Несомненно, русскоязычным, на другом языке писать не буду. Что касается планов вернуться, их нет. Если действительно ситуация радикально изменится, я бы очень хотел бывать в России, в первую очередь, в Тарусе. Там больница, где я был главврачом, дом, и родители похоронены. Но, шансов на это все меньше и меньше, глядя на то, что происходит в стране.
Сергей Медведев: К нам присоединяется филолог Гасан Гусейнов. Есть метафора Акунина о "расколовшейся льдине", о том, что Россия с Шаманом, Прилепиным, Дугиным - на одном куске льдины, а эмигранты - на другом, и эти куски неумолимо расходятся. Разделяете такой взгляд?
Гасан Гусейнов: Я не разделяю такую метафору. Разнообразие в эмиграции и разнообразие в России таковы, что сводить их к противопоставлению невозможно по многим причинам.
реальность противопоставлением никак не покрывается
Когда была знаменитая встреча в конце 80-х годов эмигрантов и приехавших из Советского Союза литераторов, была установка: внешняя по отношению к Советскому Союзу культура наконец встретилась с внутренней. Это противопоставление шло, насколько я понимаю, от поколения первой эмиграции и сознательно оставшихся поэтов, как Анна Ахматова, которая противопоставила тех, кто уехал, и тех, кто остался: "Я была тогда с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был". Это общее место, оно упростило и ту картину, которая была в XIX веке. Посмотрим на русскую культуру XIX века, а это время, когда русские писатели были для мира писателями номер один: Толстой, Достоевский, Чехов. Что мы видим? Что Гоголь "Мертвые души" пишет в Италии, в полуэмиграции, Италию он любит, а Россию не любит. Тургенев находится в эмиграции. Тургенев еще и на французский переводил русских авторов, а Достоевский издает по-русски Виктора Гюго и других писателей, учреждает настоящий культ западноевропейской литературы. Он считается патриотом и таким националистом-государственником, но реальность же была другой. И вот эта реальность противопоставлением "они там, а мы здесь", никак не покрывается. Это примитивное противопоставление, которое не имеет ничего общего с действительностью.
