Весной 2006 года в Москве вышел первый номер журнала поэзии "Воздух". На титульном листе – слова Осипа Мандельштама: "Все стихи я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые – это мразь, вторые – ворованный воздух". В последние годы журнал выходит в Латвии, где живет его основатель и главный редактор Дмитрий Кузьмин. На днях вышел 46-й номер "Воздуха".
2 мая в Берлине в рамках книжной ярмарки Berlin, Bebelplatz состоится вечер, посвящённый 20-летию журнала, выступят авторы его недавних выпусков – Арсений Ровинский, Егана Джаббарова, Валерий Леденёв, Станислав Бельский и другие.
Дмитрий Кузьмин рассказал Радио Свобода о новом номере журнала и своих планах.
– Король 46-го номера – московский поэт Максим Дрёмов. Сначала идут две статьи о нем, следом большая подборка стихотворений, интервью с автором (вопросы ему задает Линор Горалик), затем известные поэты размышляют о его достижениях, а в конце номера уже он сам выступает в качестве рецензента. Лев Оборин пишет, что стихи Дремова "представляют ту силу, которую в последние годы называют вирд-поэзией". Что такое вирд-поэзия и почему вы решили посвятить Максиму Дремову значительную часть номера?
– Я очень скептически отношусь к этому термину, и Лев Оборин тоже не то, чтобы прямо с ним солидаризировался, но это термин, который в младшем литературном поколении завоевал значительную популярность. Английское weird означает "странный, непонятный, затейливый". Традиционно в культуре вопрос был о том, что за любой странностью стоит некоторый содержательный смысл, который её вызывает к жизни, заставляет автора писать, рисовать, сочинять непостижимым для бытового здравого смысла способом. И классификация этих способов основывалась на том, что за этой странностью стоит. Теперь возникает представление, что сам факт этого отклонения от некоторой бытовой, практической, привычной нормы есть говорящий значимый факт.
Тут можно было бы поразмышлять о том, почему вообще такой сдвиг произошел. Достаточно ли просто быть не таким, чтобы это составляло некоторое явление? Но Дремов, безусловно, больше этого.
Эта рубрика (в журнале "Воздух" традиционно все рубрики имеют околовоздушные названия), в которой мы представляем какого-то поэта, так сказать, по-крупному, называется "Глубоко вдохнуть". Она давняя, и за 20 лет существования журнала через нее прошли многие авторы разных поколений, течений, локализаций и так далее. И это первый автор нового поколения, который в этой рубрике представлен. Поколения, рожденного на рубеже столетий, поколения 2020-х годов. Дремов 99-го года рождения, и в моем понимании он один из лидеров этого поколения, одна из ключевых фигур.
Разумеется, там много интересных, замечательных авторов, но две фигуры мне кажутся очень показательными: это Максим Дремов и его ровесник Михаил Бордуновский, у которого только что вышла первая книга, вполне замечательная. Эти два автора представляют в чем-то близкую тенденцию. Их можно читать через призму эскапизма, как именно "странные стихи", локализованные в не очень понятном, несколько сдвинутом по отношению к нашему мире, где наряду с персонажами реальности действуют эльфы, гномы, сказочные короли и прочие существа, позаимствованные из фэнтези или компьютерных игр. Это тоже, кстати, важное обстоятельство для молодой поэзии, что миры компьютерных игр имеют для них большое значение и являются источником разнообразного интертекста не в меньшей степени, чем для предыдущих поэтических поколений была литература или кинематограф.
Этот вид поэзии – это способ остаться собой в окружении глубоко враждебного тебе мира
Тут возможно эскапистское прочтение этой поэзии, как поэзии, уводящей в другой стан, не похожий на наш мир. Но вместе с тем, при более внимательном и адекватном восприятии этих текстов ты видишь, что все это способ метафорического осмысления той реальности, в которой мы оказались. Вся хтонь, которая буйствует на страницах этой поэзии, – это, собственно говоря, примерно та же хтонь, которая окружает этих молодых людей в России, потому что младшее поэтическое поколение, по большей части, остается внутри страны. Бордуновский, правда, только что все-таки уехал, потому что обстоятельства его решительным образом вынудили. Но большинство ярких, талантливых, абсолютно эстетически несовместимых с путинским режимом юношей и девушек такой возможности не имеют и находятся там. И им приходится это свое положение внутри, так сказать, вражеского лагеря художественно претворять. Мне видится, что этот вид поэзии – это способ остаться собой в окружении глубоко враждебного тебе мира.
– В журнале собраны размышления о "поэзии в условиях катастрофы", и участники этого опроса вспоминают различные происшествия, о которых широкая публика не знает. Например, печальную судьбу антологии "10 измерений". Процитирую одного из участников этого опроса, Дмитрия Гаричева: "2022 год научил меня в первую очередь скромности и окончательно примирил с мыслью о том, что русская литература – занятие проигравших. Это касается и пишущей, и читающей стороны. Но именно в свете происходящего в последние 4 года стало совершенно ясно, что этот проигрыш ценнее любой мыслимой победы". Парадоксальное суждение. Согласны ли вы с ним?
– Я думаю, что в принципе это не тот тип высказывания, который требует согласия или несогласия. Мне кажется, что важно опознавать эту позицию не то чтобы как типичную, но показательную и не одному Гаричеву принадлежащую – особенно из тех, кто остался в России пока или навсегда. Потому что в других контекстах есть возможность размышлять о своих занятиях и даже о своих жизненных проектах не в парадигме победы или поражения. То, что мы вынуждены обо всем, что мы делаем, мыслить в системе координат победы или поражения, это сам по себе симптом несвободы, симптом тяжелого положения, в котором мы находимся.
Если немножко более плакатно это сформулировать, то это ощущение тотального проигрыша возникает от некоторого завышенного ожидания в отношении литературы и искусства, которое вообще русской культуре традиционно свойственно. Что сейчас литература придет и исправит нравы, и просветит, и люди не будут грызть друг другу горло. Но мы знаем из истории, что так не работает, и нет большого смысла удивляться, что оно не сработало и в этот раз.
Мы существуем в условиях глобального проигрыша, но я бы не относил этот проигрыш к литературным занятиям
Делает ли это занятие литературой, искусством и другими подобными вещами абсолютно бессмысленной проигрышной деятельностью? Как мне видится, нет, потому что задачи этого занятия в целом несколько более тонкие, и их позитивный смысл для общества не в такой прямой зависимости и не так быстро возникает. То есть тот инструментарий осмысления реальности, который дает сложное искусство, востребован в более долгих перспективах и в этих более долгих перспективах имеет реальную возможность что-то менять, но очень медленно, опосредованно и, может быть, малозаметно для стороннего наблюдателя.
Да, мы существуем в условиях глобального проигрыша, но я бы не относил этот проигрыш именно к литературным занятиям и культурным проектам. Мы проиграли прежде всего как люди, как граждане, а сказать, что мы проиграли как поэты или как теоретические физики, это, мне кажется, некоторое смещение. Поэтому необязательно с формулой Гаричева соглашаться, но прочувствовать это важно и полезно.
То, что есть какие-то конкретные сюжеты проигрыша, это факт, и судьба злосчастной антологии "10 измерений" — пример вполне показательный, потому что это должна была быть огромная, на тысячу страниц книга, представляющая такой тотальный срез, портрет современной русской поэзии глазами ее младших представителей. Были званы десять поэтов плюс-минус 30-летних, и каждый из живых, действующих в русской поэзии авторов составил свой блок. Получилось 70 имен.
Огромная книга. Насколько это возможно, разносторонняя и полная, потому что каждый из этих поэтов, естественно, выбирал на свой вкус. Книга была готова фактически, но тут началась волна доносов в связи с тем, что в разгар ее подготовки произошло 24 февраля 2022 года, и после этого три автора, которые поддержали войну, были из нее выброшены. Три автора из 70, как мы понимаем, это хороший процент. Я думаю, что примерно с таким масштабом ущерба по персоналиям русская поэзия прошла этот рубеж. Но один из них погнал волну, и издательство сказало: знаете, нам начали звонить по телефону с угрозами, поэтому мы это не печатать не будем.
Это было еще до всяких запретов, но уже было понятно, к чему все идет. Может быть, издательство перестраховалось. С другой стороны, нам легко об этом говорить из-за границы. Тем не менее, что ж, значит, горизонты возможностей внутри России стали существенно короче, а за пределами России издается по-прежнему что угодно.
– Вы упоминали "околовоздушные" рубрики, одна из них называлась "Кто испортил воздух". И сейчас присутствует в журнале что-то в этом духе, например, в откликах на четырехтомник стихотворений и поэм Эдуарда Лимонова. Его составители – как раз те самые литераторы, которые поддержали войну, и один из откликов принадлежит вам. Думаю, вам нелегко было его писать, потому что, с одной стороны, это издание подготовлено людьми во всем вам чуждыми, а с другой стороны, у Лимонова действительно есть замечательные тексты.
– Да, на ранней стадии существования журнала была такая рубрика для памфлетов, фельетонов и какого-то отругивания от супостатов из традиционалистского лагеря. Она потом себя естественным образом изжила, потому что супостаты все время пишут одно и то же, и невозможно без конца с этим полемизировать, не наскучив самому себе. А в рецензионном разделе, в разделе книжной хроники, вообще говоря, исходно идеология журнала состояла в том, чтобы отрицательных отзывов не писать, потому что если что-то неинтересно и не заслуживает внимания, то и говорить об этом незачем.
Но потом, естественным путем, немножко это размылось, и в этом смысле собрание Лимонова – характерный пример. Ранний Лимонов был большим поэтом, с удивительным освежающим взглядом на мир, тоже в чем-то "вирд".
Он был близок к Лианозовской группе в какой-то момент, к Игорю Холину, "барачной поэзии". И из этой барачной реальности 60-70-х годов взмывал в фантастические миры, за счет удивительно свежего, в чем-то примитивистского взгляда. И это было замечательно.
Потом с ним происходили разные пертурбации, в силу которых довольно долгое время он стихов не писал или почти не писал. А на самом позднем своем жизненном этапе неожиданно к поэзии вернулся, уже вернувшись в Россию. И я бы сказал, что от этого никто не выиграл. Так бывает, когда после многолетнего перерыва происходит камбэк: лучше бы его не было. Иногда бывает, как у Алексея Цветкова, совершенно наоборот, когда этот камбэк приводит к новому, замечательному этапу. Но это скорее исключение, чем правило.
лимоновские сочинения они напихали в 4 тома, из которых примерно два с половиной – макулатура
Проблема этого четырехтомника в том, что люди, которые его составили, никакого интереса к поэзии вообще не испытывают. Они испытывают интерес исключительно к идеологии. И Лимонов им важен и ценен тем, что он был монстром турбопатриотизма, который в какой-то момент оказался в оппозиции к текущему режиму и снискал себе ауру чего-то преследуемого, запретного и потому привлекательного, а потом совпал практически полностью с государственной идеологией, и все стало выглядеть иначе. Поэтому для этих людей все лимоновские сочинения обладают примерно равной априорной ценностью, и они их напихали в четыре здоровенных тома, из которых примерно два с половиной – это просто макулатура. Совершенная чепуха, написанная пожилым и не совсем вменяемым человеком, не имеющая ценности ни содержательной, ни формальной.
Но им это не важно, потому что там попадаются стихи про то, как здорово, что прекрасные русские матросы заняли Крым, и про то, что вот сейчас русские чеченцы пойдут воевать в Европу для того, чтобы взять тамошних девиц за то, что с Европой рифмуется. И это, конечно, способ угробить ту замечательную поэзию, которая у Лимонова была, – вот таким неразличением.
В комментариях есть интересное: откуда они взяли стихи, из личных архивов разных интересных людей – это занятные истории. Но то, что они пишут про саму поэзию Лимонова, – ерунда, обличающая совершенное непонимание и отсутствие интереса. В сущности, этот четырехтомник – часть большого проекта по экспроприации литературных фигур первого ряда лагерем патриотов и лоялистов. С антагонистом Лимонова – Бродским они с переменным успехом пытаются проделать примерно ту же операцию, но это сложнее, потому что Бродский все-таки дает к этому не много оснований. А тут вот получилось так, что биография перевешивает и заслоняет тот факт, что лучшие стихи Лимонова, ранние тексты, абсолютно подрывные. Трудно себе представить поэзию более несовместимую с образом тоталитарного патерналистского государства, в которое в его нынешней инкарнации теперешние издатели Лимонова пытаются вписаться. Тут есть чудовищное противоречие.
Все это грустная история, и ежели в какой-то момент удастся эту всю нависшую над Россией тьму подразвеять, то будет довольно тяжело замечательную раннюю лимоновскую поэзию очищать от дряни. Но придется, потому что ее роль в истории русского стиха довольно велика.
– Мы говорили о разных размежеваниях – в частности, на уехавших и оставшихся, – но на страницах журнала "Воздух" вам удалось создать пространство, где как будто нет никаких барьеров и существуют и политэмигранты, и люди, живущие в России, и поэты из Украины. И вообще есть ощущение полнокровной литературной жизни: огромное количество книг, авторов, издательств, проектов. Правда, это входит в противоречие с тем, что мы видим в реальности: читателей все меньше, цензура наступает, железный занавес восстанавливается, а тьма, о которой вы только что говорили, сгущается. Вам как-то удалось создать такое место, где всего этого почти не видно.
— Сами-то стихи в значительной степени как раз обо всем этом: о том, что мы живем в условиях национальной катастрофы. И уж тем более когда в число авторов попадают какие-то люди, непосредственно связанные с Украиной, хотя это и бывает нечасто по понятным причинам. Вообще, русскоязычная поэзия Украины – одна из чудовищных жертв войны, потому что она совершенно обезглавлена, очень многие авторы просто ушли из русского языка полностью, а это была, между тем, замечательная, отдельная уникальная версия русской поэзии. То есть русская, но вместе с тем вполне украинская, не по языку, а по каким-то ментальным и эстетическим ориентирам. Это было очень важно, и этого фактически больше нет, остались какие-то пусть выдающиеся, но одиночки.
Никакого закрывания глаз на реальность тут нет, а то, что вместе с тем в занятиях поэзией есть некоторая утопичность, даже когда эта поэзия говорит нам о катастрофах, которые мы проходим, никоим образом не закрывая на них глаза, это тоже правда. И вот эта задача сохранения единого пространства поверх страшных разломов действительно перед нами стоит.
Полностью сбежать от реальности к поэзии в сегодняшних условиях невозможно
Единственный разлом, с которым мы в этом смысле не работаем, это разлом идеологии, потому что здесь и сейчас присяга откровенному злу выбрасывает поэта из поля, в котором имеет значение то, что он говорит в остальное время. В ретроспективе это можно как-то зашивать, когда, так сказать, раны зарастут, но сейчас такой возможности нет. Но мы потеряли, честно говоря, очень немногое. То есть я хотел бы фокусироваться на той мысли, что мир поэтический, живущий под этими обложками, он и другой относительно нашей мрачной действительности, и тот же самый одновременно.
Это вопрос ракурса. Полностью сбежать от реальности к поэзии в сегодняшних условиях невозможно. Поэзия так не работает; по крайней мере, на таких больших массивах текстов. Но возможность переключить свою оптику и посмотреть на происходящее несколько иначе и, возможно, глубже и точнее, поэзия даёт.
– Толстый бумажный литературный журнал – архаичный формат, и его многие считают умирающей или даже уже скончавшимся. Но вам удается эту форму наполнить новым содержанием, и журнал интересно читать от начала до конца. 20 лет – большой срок. Есть ли у вас силы на то, чтобы продолжать его выпуск, и каким вы видите журнал в ближайшие годы?
Точки сравнительной стабильности этой системе необходимы. Я вижу свою задачу в том, чтобы такую точку создавать
– С одной стороны, конечно, толстый бумажный том – это странный артефакт. Для сегодняшней эпохи характерен другой тип проекта. Сегодняшние поэтические издания – это, как правило, маленькие, быстрые онлайн-проекты. Они, зачастую, довольно недолго живут. Выходят несколько номеров, а потом это прекращается и пересобирается в какой-то другой форме. Это делают, в основном, очень молодые люди, которые находятся внутри России. И в их задачи, помимо всего прочего, входит проскакивать под радарами, чтобы все-таки не прихлопнули по возможности, – уже были прецеденты. А значимая часть этого движения отражается даже не в недолго живущих веб-сайтах, а в телеграм-каналах, куда вообще ты не попадешь, если не знаешь, что называется, правильных входов. В этой летучей стратегии есть свои разнообразные плюсы и выигрыши. Но вместе с тем видится, что какие-то точки сравнительной стабильности этой системе тоже необходимы. Я вижу свою задачу именно в том, чтобы такую точку стабильности создавать, которая и для младшего литературного поколения, мыслящего сейчас и ведущего себя по-другому, обладала бы определенной ценностью и потенциалом сотрудничества.
Я думаю, что журнал будет выходить, с одной стороны, пока я жив и пока есть какие-то деньги на это, а с другой стороны, пока существует потенциал развития, а он существует. Все-таки за последние пару лет два структурных, важных изменения в журнале произошли. Мы, во-первых, открыли рубрику поэтического комикса, потому что мультимедийный режим существования для сегодняшнего словесного искусства важен, и странно было бы это игнорировать. Во-вторых, мы открыли раздел для приглашенных редакторов, и теперь в каждом номере три разных поэта, каждый выбирает по три автора на свой вкус, сам составляет их подборки. Я это просто публикую – так сказать, для большей телескопичности картины. Плюс у нас теперь раздел книжной хроники перешел под управление людей из младшего поколения, упомянутого поэта Дремова и критика Алексея Масалова, и большая часть людей, пишущих о новых книгах, это люди, которым сейчас слегка за 20, это наше будущее, и пусть они пока оттачивают свои скиллы. Я часто не согласен с тем, что они пишут, но важно знать, что они думают, как они видят.
Я к тому, что в сегодняшних условиях этот проект, как кажется, остается живым. С ним что-то происходит, идут эволюционные процессы, частично мною управляемые, частично они происходят сами собой, и это оставляет возможность работать дальше. Никакое издание не существует в вакууме, любой проект существует в системе других проектов, которые складываются в некоторое разумное целое: между ними взаимоотношения не всегда хорошие, но, если с высоты птичьего полета посмотреть, в этом есть логика.
В эмиграции выходит журнал "Пятая волна", который представляет другой взгляд на то, из чего сегодня состоит русская литература. Там поэзия примерно половину объема занимает. Еще есть американский журнал "Интерпоэзия". И вот эти издания в совокупности организуют пространство, обладающее своей собственной внутренней системностью и полноценностью. Понятно, что я считаю, что мы делаем все правильно, а они нет, но тут важно не это, а то, что существуют альтернативные подходы, и, глядя на их альтернативность, можно понять, в чем смысл каждого.
То есть мы обладаем в результате некоторым ресурсом выживания, что бы с нами в персональном плане ни происходило, куда бы нас ни выбрасывало из одной страны в другую. В условиях геополитической катастрофы существует такой автономный ресурс выживания культуры, которая здесь и сейчас мало чем поможет, но есть то, что называется "сесть, почитать, отвлечься". Ну тоже отвлечься не очень получается, потому что пишут все о том же, но долгосрочно это то, что после нас останется, даже если Атлантида потонет. За это есть смысл побороться.
