Культурный дневник

Два символа 61-й биеннале современного искусства – зеленый луч военного лазера, который по воле художника Криса Левина поднимается с частного острова Сан-Клементе и упирается в небеса над лагуной, и обнаженная женщина, превратившаяся в язык колокола.

К австрийскому павильону, перед которым висит колокол, выстраивались огромные очереди, и каждый час Флорентина Хольцингер напоминала звоном о приближении экологической катастрофы. Внутри павильона испражнения его посетителей превращаются в прозрачную воду благодаря системе очистки, соединяющей портативные туалеты с бассейном, по которому носятся на скутерах обнаженные перформерки.

С таким безумным шоу трудно конкурировать, и перформансы, проходящие в других национальных павильонах, поневоле тускнеют. Павильон Нидерландов по замыслу Дриса Верхувена превращен в крепость, символизирующую старую Европу, которая пытается спрятаться от мировых конфликтов и сохранять фальшивую бодрость духа. Король Виллем-Александр и королева Максима открывают павильон, поднимается стальная штора, входная дверь разбита, внутри полумрак, выходит скромная девушка с банальным шопером и принимается верещать страшным голосом, словно монстр в японском хорроре. Произносит она что-то из репертуара психотерапевтов, настраивающих на позитивное восприятие жизни, но так грозно растягивает слоги, что мороз идет по коже. Попутно обнажает сперва зад, а потом и торс, – Дрис Верхувен славится умением шокировать обывателей, но публика, посещающая биеннале, готова ко всему.

В соседнем бельгийском павильоне выносливые плясуны мечутся по залу, переставляя гипсовые таблички с немудреными надписями и бодро напевая. Одна из танцовщиц исполняет номер в гипсовой юбке, стесняющей движения, и рискует покалечиться. Хореограф Мит Варлоп слишком увлеклась идеями своего соотечественника Яна Фабра, всё это похоже на "Гору Олимп" и "Бельгийские правила".

Люксембургский павильон представляет проект "Дерьмо". На экране художница Алин Буви в костюме какашки смущает аудиторию неуместными комплиментами, затем взрывается и заливает всех нечистотами. За стеной кинозала пригорюнилось белое изваяние инопланетянина из фильма Спилберга – в творческой лаборатории Буви он связан с дефекацией. Одно из самых популярных изданий, выпущенных к биеннале, – альбом "Дерьмо": под коричневой обложкой беспорядочно собраны скатологические образы, от пожирающей собачьи экскременты Дивайн до снежной фекалии Ивана Волкова на Марсовом поле в Петербурге.

61-я биеннале войдет в историю не только благодаря женщине-колоколу, зеленому лучу и скатологическим фантазиям, но и запомнится как арена спонтанных акций, не предусмотренных организаторами. В боях вокруг израильского павильона, временно переехавшего в недра Арсенала, даже пролилась кровь. 8 мая проходила забастовка в знак протеста против участия Израиля в выставке, закрылись многие павильоны, в том числе сверхпопулярный австрийский, а демонстранты, пытавшиеся прорваться в Арсенал, вступили в сражение с полицейскими. Палестинские флаги и плакаты, осуждающие "павильон геноцида", можно наблюдать повсюду, в том числе в элегантной билетной кассе скульптора Карло Скарпа при входе в Джардини.

Павильон, вызывающий такое негодование, предельно далек от актуальной политики и ближневосточных конфликтов. Он называется "Роза небытия", и художник – уроженец Бухареста Белу-Симион Файнару – посвятил его еврейскому мистицизму, наполнил криптограммами и намеками на каббалу и учение рэба Нахмана из Брацлава. Посетитель видит яйцо с парусом и надписью “Принадлежит несуществующему месту и иному времени”, рядом в глыбу льда вмурована черная роза, а в главном зале с потолка капает черная жидкость, отсылая к словам Целана о черном молоке (можно вспомнить и “Фонтан истощения” Павла Макова, представлявший Украину на биеннале в 2022 году).

Израильскую выставку есть основания обсуждать за пределами политического контекста, а вот второй павильон, окруженный волнами негодования, – российский – не имеет отношения к современному искусству. Рецензент The Guardian назвал его произведением "худшего в мире флориста", и это действительно так: пространства были заняты причудливыми букетами, которые идеально смотрелись бы на свадьбе олигарха или в холле четырехзвездочного отеля в Анталии. Не удивительно, что центром экспозиции стал буфет, где щедро наливали шампанское и водку. Использую прошедшее время, потому что даже этих букетов публика не увидит. Павильон работал только во время превью для прессы и профессионалов, а уже 9 мая, в день официального открытия биеннале, выставку заменила фасадная видеопроекция записанных за эти три дня концертов. По официальной версии, такая подмена произошла из-за санкций, введенных против РФ Европейским союзом.

Можно сказать, что подлинным "российским павильоном" стали акции протеста, прошедшие в первые дни биеннале по всей Венеции. 6 мая группы Pussy Riot и Femen устроили живописный "панк-молебен", на следующий день журналист Каолан Робертсон принес в российский павильон "приз" в виде макета разрушенной ракетным ударом больницы.

Прошло немало акций и за пределами площадок биеннале. Художник Данила Ткаченко в знак протеста против арт-вошинга вырезал на своем теле скальпелем слово ART – в палаццо, принадлежащем семье олигарха Леонида Михельсона, а на площади Сан-Марко и венецианских набережных активисты из нескольких стран провели "Биеннале несогласных", отсылающее к событиям 1977 года, когда вместо официальных представителей СССР в Венецию были приглашены диссиденты и художники-нонконформисты.

Официального представительства Беларуси в этом году нет, зато художники-эмигранты создали свой павильон в храме Cв. Иоанна Богослова – под эгидой "Свободного театра". Над ржаным полем (тысячи колосьев сделаны вручную), символизирующем утраченную родину, висят металлические пауки, распятие покрыто камерами наблюдения, в исповедальне лицо посетителя сканируют, оценивая благонадежность, на ковшах экскаватора лежит шар из запрещенных книг, звучат рассказы политзаключённых (их читают Джуд Лоу, Джиллиан Андерсон и Стивен Фрай), в одном из приделов церкви можно вдохнуть кошмарный запах тюрьмы, а в работах гродненского художника Сергея Гриневича евангельские сюжеты переносятся в мир абсолютного контроля государства-изувера над личностью.

Выставка в павильоне Казахстана подверглась цензуре – в последний момент по требованию министерства культуры была демонтирована инсталляция Асель Кадырхановой, посвященная жертвам советского террора.

Название украинского павильона "Гарантии безопасности" с горькой иронией напоминает о судьбе Будапештского меморандума. В 2019 году в Покровске Донецкой области на пьедестале, где стоял советский танк, появился "Олень-оригами" Жанны Кадыровой. В 2024 году, когда российские войска наступали на город, скульптуру удалось демонтировать и вывезти из зоны боевых действий. О путешествии оленя в Венецию и остановках в разных странах расскажет видеодокументация в Арсенале, а сама скульптура встречает посетителей в Джардини – она подвешена на алых тросах и кажется доказательством преступления, предъявленным на судебном заседании.

В районе Арсенала украинская художница Дарья Кольцова повесила на бельевых веревках форму военнослужащих ВСУ. Далеко не все прохожие догадываются, что это не обычная одежда, которую сушат венецианские домохозяйки, но тревогу камуфляжные цвета несомненно вызовут у всех: катастрофа в любой момент может разрушить даже башни из слоновой кости, в которых обитают благополучные завсегдатаи вернисажей.

7 мая в Джардини прошло шествие в память о скончавшейся в 2025 году Койо Куо, кураторке, подготовившей главную программу "В минорных тональностях". На бруталистском здании возле Арсенала висит огромный портрет Куо, которая подготовила медитативный, спокойный проект, без радикальных жестов. Но минорные тональности заглушаются шумом времени.

Быть может, хозяева российского павильона решили заполнить его нелепыми букетами, когда познакомились с замыслом Куо, отбиравшей работы, так или иначе связанные с растительным миром. В залах главного проекта можно обнаружить исполинский креольский гербарий, огромные керамические бутоны, а скульптор Ник Кейв показал в Венеции свои арчимбольдески – его персонажи становятся букетами. В садах возле Арсенала швейцарский художник Уриэль Орлов провел перформанс "Чтение для растений": участники разбредались по саду и декламировали на разных языках тексты, так или иначе связанные с флорой, – я выбрал стихотворения Сергея Стратановского. Орлов считает, что растения любят, когда с ними беседуют, поскольку попутно мы выдыхаем углекислоту.

В главном проекте стоит обратить внимание на работы гаитянского художника Эдуара Дюваля-Карье, переосмысляющего образы из вудуистской мифологии, работы африканских авангардистов XX века из собрания Института современного искусства в Найроби, ассамбляжи пуэрториканца Даниэля Линда-Рамоса и инсталляцию "Конец света" Альфредо Джара: в освещенном зловещими красными лампами помещении выставлены образцы редкоземельных металлов, несущих, по мнению чилийского художника, погибель человечеству.

Участвуют в главном проекте и кинорежиссеры: Эрик Бодлер превратил свой фильм по "Человеку с цветком во рту" Пиранделло в многоэкранную инсталляцию, а в темной воде доков Северного Арсенала отражается "Песок" Цая Минляна.

Койо Куо курировала и выставку в павильоне прикладных искусств. В 1954 году разоблачили сотрудника лондонского музея Виктории и Альберта Эндрю Невина, который украл более 2000 экспонатов и украсил ими свой дом. Среди похищенного была ткань, сделанная по дизайну Дункана Гранта – из нее Невин сшил себе шторы. Теперь эти шторы восстановила Гала Поррас-Ким, и ее проект посвящен невидимой части музейной жизни. Художница собрала экскременты моли, которая сожрала экспонаты в Лос-Анджелесе, и сделала из них картину в раме. На соседнем полотне представлены образцы живописной плесени, свирепствующей в Британском музее. Рядом – отпечаток ладони, измазанной в пепле, оставшемся после того, как самый старый скелет в Южной Америке – так называемая Лузия – сгорел в музее Рио-де-Жанейро. Есть объекты из пыли, осевшей на священных предметах майя, извлеченных из колодца в Чечен-Ице, и work in progress – Гала Поррас-Ким собрала в витрине непримечательные эстампы, которые были списаны из запасников и никогда не выставлялись, и теперь они во время биеннале будут подвергаться воздействию солнечного света так, словно всегда лежали на видном месте.

Если вы хотите обстоятельно изучить все венецианские выставки, вам понадобится как минимум неделя, а кое-где придется постоять в очереди. Например, в китайском павильоне, где робот тушью рисует по просьбе посетителей иероглифы. Иероглифов только два – "сон" и "море", и почти все просят изобразить "сон".

В павильоне Эквадора рассказывают о своих невзгодах амазонские квир-индейцы: одному из них во сне являлся призрачный любовник и в знак сердечной привязанности подарил лягушку. В греческом павильоне репродукции гомоэротических шедевров Янниса Царухиса (юноша-мотылек и солдат) отпечатаны на ткани и предупреждают о наступлении фашизма. В павильоне Исландии показывают сюрреалистический фильм о лазурном море и рыдающем йети в очках. Павильон Литвы представляет новые видеоработы Эгле Будвитите – в ее недавнем фильме по пляжу ползли люди-крабы, на этот раз впавшие в транс археологи изящно дрожат в неолитических пещерах и археологическом музее. В павильоне Чили – непостижимая конструкция на белой платформе с покосившейся антенной; нужно бродить вокруг нее и заглядывать в крошечные отверстия – за каждым открывается новый пейзаж. Перед польским павильоном свила гнездо подлинная чайка и высиживает птенцов, внутри же танцуют девушки-дельфины. В бразильском стены и висящие на них картины похожи на тело, исполосованное когтями монстра, из ран проступает кровь. В шведском изучают "гонку сперматозоидов" и влияние порнографии на вирильность. В финском колышутся кинетические скульптуры, повинуясь сирокко, трамонтане и прочим венецианским ветрам. В венгерском выставлена система очистки воздуха, демонтированная в здании Академии наук – через нее проходило дыхание самых умных людей страны. В испанском стены покрыты открытками, купленными на блошином рынке, они тщательно подобраны по сюжетам и оттенкам. Павильон ФРГ художница Хенрике Нойман (1984–2026) посвятила воспоминаниям о ГДР и выкрасила стены зеленой краской, напоминающей о бараках советской армии. Не пропустите великолепный павильон Молдовы (проект художника Павла Брайлы): в сумрачной церкви дроны, перемигиваясь разноцветными огоньками, удерживают под потолком три больших и два маленьких ковра-самолета. Военная тревога внедряется в сказки Шахерезады, гул в небесах сулит и блаженство, и смерть.

В павильоне Венеции можно изучить витрины Ильи Кабакова и его вдовы Эмилии, коллекционировавших размышления венецианцев о чудесах этого города: карточки с воспоминаниями, подчас весьма причудливыми, сопровождаются реликвиями – яблоко, игрушка, веер, стихотворение Мандельштама. Биеннале – идеальный шанс посетить малодоступные или вовсе закрытые для посетителей уголки Венеции. Например, частные "Мистические сады" возле вокзала, которые маститый куратор Ханс Ульрих Обрист выбрал для коллективной выставки, посвященной аббатисе Хильдегарде Бингенской. Швейцарская аудиохудожница Ханна Вайнбергер облюбовала крепость Сант-Андреа, некогда грозную, а ныне пребывающую в запустении. Здесь проходил ритуал обручения дожа с морем, а в 1743 году в темнице томился Казанова. Вайнбергер установила в руинах и кустах динамики, транслирующие печальные напевы, и посетители биеннале могли представлять себя албанскими воинами, которые охраняли крепость и слушали плеск волн у ее стен. Еще одна необычная локация – бывшая церковь Вознесения Девы Марии в районе Кастелло, где расположен эстонский павильон. На протяжении всей биеннале художница Мерике Эстна проводит здесь ежедневный перформанс: в изысканных старомодных платьях она пишет 22 картины на глазах у зрителей. Пол храма покрыт плиткой с ее абстрактными рисунками, и выглядит он сногсшибательно.

Как обычно, в Венеции параллельно с биеннале открылось много выставок, не включенных в ее программу. На острове Сан-Джорджо можно посмотреть последние работы скончавшегося 30 апреля Георга Базелица, в палаццо Манфрин Аниш Капур демонстрирует гигантский колокол, наполненный космической тьмой, в музее Фортуни смелый посетитель может стать деталью "моментальных скульптур", изобретенных Эрвином Вурмом.

Жюри, раздосадованное ситуацией вокруг израильского и российского павильонов, в полном составе ушло в отставку незадолго до открытия биеннале, и теперь зрителям предстоит проголосовать за лучшего художника и лучший павильон. Мой выбор таков:

– Роуз Салейн, которая выставила кольца и перстни, потерянные в нью-йоркском метро, причем каждое снабдила подробнейшим описанием его особенностей, включая мнение духовидцев о характере, внешности и судьбе бывших владельцев.

– Марина Ксенофонтос превратила павильон Кипра в ребус. В первом зале установлен потолок заброшенной дискотеки из города-призрака Вароши, ставшего жертвой конфликта 1974 года, во втором на хлипком столике агонизирует деревянный воробей, в третьем несинхронно шумят пузатые медные машины, словно перемалывающие гальку. Во всём этом вроде бы нет логики, зато присутствует ощущение "минорных тональностей", передать которое мечтала Койо Куо.

К сожалению, Салейн и Ксенофонтос, как и многие другие художники, отказались от участия в конкурсе, так что проголосовать мне за них не удастся.

Читайте Свободу в Телеграме

Сделайте Свободу приоритетным источником в Гугл

Установите Мобильное приложение
Радио Свобода

Весной 2006 года в Москве вышел первый номер журнала поэзии "Воздух". На титульном листе – слова Осипа Мандельштама: "Все стихи я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые – это мразь, вторые – ворованный воздух". В последние годы журнал выходит в Латвии, где живет его основатель и главный редактор Дмитрий Кузьмин. На днях вышел 46-й номер "Воздуха".

2 мая в Берлине в рамках книжной ярмарки Berlin, Bebelplatz состоится вечер, посвящённый 20-летию журнала, выступят авторы его недавних выпусков – Арсений Ровинский, Егана Джаббарова, Валерий Леденёв, Станислав Бельский и другие.

Дмитрий Кузьмин рассказал Радио Свобода о новом номере журнала и своих планах.

– Король 46-го номера – московский поэт Максим Дрёмов. Сначала идут две статьи о нем, следом большая подборка стихотворений, интервью с автором (вопросы ему задает Линор Горалик), затем известные поэты размышляют о его достижениях, а в конце номера уже он сам выступает в качестве рецензента. Лев Оборин пишет, что стихи Дремова "представляют ту силу, которую в последние годы называют вирд-поэзией". Что такое вирд-поэзия и почему вы решили посвятить Максиму Дремову значительную часть номера?

– Я очень скептически отношусь к этому термину, и Лев Оборин тоже не то, чтобы прямо с ним солидаризировался, но это термин, который в младшем литературном поколении завоевал значительную популярность. Английское weird означает "странный, непонятный, затейливый". Традиционно в культуре вопрос был о том, что за любой странностью стоит некоторый содержательный смысл, который её вызывает к жизни, заставляет автора писать, рисовать, сочинять непостижимым для бытового здравого смысла способом. И классификация этих способов основывалась на том, что за этой странностью стоит. Теперь возникает представление, что сам факт этого отклонения от некоторой бытовой, практической, привычной нормы есть говорящий значимый факт.

Тут можно было бы поразмышлять о том, почему вообще такой сдвиг произошел. Достаточно ли просто быть не таким, чтобы это составляло некоторое явление? Но Дремов, безусловно, больше этого.

Эта рубрика (в журнале "Воздух" традиционно все рубрики имеют околовоздушные названия), в которой мы представляем какого-то поэта, так сказать, по-крупному, называется "Глубоко вдохнуть". Она давняя, и за 20 лет существования журнала через нее прошли многие авторы разных поколений, течений, локализаций и так далее. И это первый автор нового поколения, который в этой рубрике представлен. Поколения, рожденного на рубеже столетий, поколения 2020-х годов. Дремов 99-го года рождения, и в моем понимании он один из лидеров этого поколения, одна из ключевых фигур.

Разумеется, там много интересных, замечательных авторов, но две фигуры мне кажутся очень показательными: это Максим Дремов и его ровесник Михаил Бордуновский, у которого только что вышла первая книга, вполне замечательная. Эти два автора представляют в чем-то близкую тенденцию. Их можно читать через призму эскапизма, как именно "странные стихи", локализованные в не очень понятном, несколько сдвинутом по отношению к нашему мире, где наряду с персонажами реальности действуют эльфы, гномы, сказочные короли и прочие существа, позаимствованные из фэнтези или компьютерных игр. Это тоже, кстати, важное обстоятельство для молодой поэзии, что миры компьютерных игр имеют для них большое значение и являются источником разнообразного интертекста не в меньшей степени, чем для предыдущих поэтических поколений была литература или кинематограф.

Тут возможно эскапистское прочтение этой поэзии, как поэзии, уводящей в другой стан, не похожий на наш мир. Но вместе с тем, при более внимательном и адекватном восприятии этих текстов ты видишь, что все это способ метафорического осмысления той реальности, в которой мы оказались. Вся хтонь, которая буйствует на страницах этой поэзии, – это, собственно говоря, примерно та же хтонь, которая окружает этих молодых людей в России, потому что младшее поэтическое поколение, по большей части, остается внутри страны. Бордуновский, правда, только что все-таки уехал, потому что обстоятельства его решительным образом вынудили. Но большинство ярких, талантливых, абсолютно эстетически несовместимых с путинским режимом юношей и девушек такой возможности не имеют и находятся там. И им приходится это свое положение внутри, так сказать, вражеского лагеря художественно претворять. Мне видится, что этот вид поэзии – это способ остаться собой в окружении глубоко враждебного тебе мира.

– В журнале собраны размышления о "поэзии в условиях катастрофы", и участники этого опроса вспоминают различные происшествия, о которых широкая публика не знает. Например, печальную судьбу антологии "10 измерений". Процитирую одного из участников этого опроса, Дмитрия Гаричева: "2022 год научил меня в первую очередь скромности и окончательно примирил с мыслью о том, что русская литература – занятие проигравших. Это касается и пишущей, и читающей стороны. Но именно в свете происходящего в последние 4 года стало совершенно ясно, что этот проигрыш ценнее любой мыслимой победы". Парадоксальное суждение. Согласны ли вы с ним?

– Я думаю, что в принципе это не тот тип высказывания, который требует согласия или несогласия. Мне кажется, что важно опознавать эту позицию не то чтобы как типичную, но показательную и не одному Гаричеву принадлежащую – особенно из тех, кто остался в России пока или навсегда. Потому что в других контекстах есть возможность размышлять о своих занятиях и даже о своих жизненных проектах не в парадигме победы или поражения. То, что мы вынуждены обо всем, что мы делаем, мыслить в системе координат победы или поражения, это сам по себе симптом несвободы, симптом тяжелого положения, в котором мы находимся.

Если немножко более плакатно это сформулировать, то это ощущение тотального проигрыша возникает от некоторого завышенного ожидания в отношении литературы и искусства, которое вообще русской культуре традиционно свойственно. Что сейчас литература придет и исправит нравы, и просветит, и люди не будут грызть друг другу горло. Но мы знаем из истории, что так не работает, и нет большого смысла удивляться, что оно не сработало и в этот раз.

Делает ли это занятие литературой, искусством и другими подобными вещами абсолютно бессмысленной проигрышной деятельностью? Как мне видится, нет, потому что задачи этого занятия в целом несколько более тонкие, и их позитивный смысл для общества не в такой прямой зависимости и не так быстро возникает. То есть тот инструментарий осмысления реальности, который дает сложное искусство, востребован в более долгих перспективах и в этих более долгих перспективах имеет реальную возможность что-то менять, но очень медленно, опосредованно и, может быть, малозаметно для стороннего наблюдателя.

Да, мы существуем в условиях глобального проигрыша, но я бы не относил этот проигрыш именно к литературным занятиям и культурным проектам. Мы проиграли прежде всего как люди, как граждане, а сказать, что мы проиграли как поэты или как теоретические физики, это, мне кажется, некоторое смещение. Поэтому необязательно с формулой Гаричева соглашаться, но прочувствовать это важно и полезно.

То, что есть какие-то конкретные сюжеты проигрыша, это факт, и судьба злосчастной антологии "10 измерений" — пример вполне показательный, потому что это должна была быть огромная, на тысячу страниц книга, представляющая такой тотальный срез, портрет современной русской поэзии глазами ее младших представителей. Были званы десять поэтов плюс-минус 30-летних, и каждый из живых, действующих в русской поэзии авторов составил свой блок. Получилось 70 имен.

Огромная книга. Насколько это возможно, разносторонняя и полная, потому что каждый из этих поэтов, естественно, выбирал на свой вкус. Книга была готова фактически, но тут началась волна доносов в связи с тем, что в разгар ее подготовки произошло 24 февраля 2022 года, и после этого три автора, которые поддержали войну, были из нее выброшены. Три автора из 70, как мы понимаем, это хороший процент. Я думаю, что примерно с таким масштабом ущерба по персоналиям русская поэзия прошла этот рубеж. Но один из них погнал волну, и издательство сказало: знаете, нам начали звонить по телефону с угрозами, поэтому мы это не печатать не будем.

Это было еще до всяких запретов, но уже было понятно, к чему все идет. Может быть, издательство перестраховалось. С другой стороны, нам легко об этом говорить из-за границы. Тем не менее, что ж, значит, горизонты возможностей внутри России стали существенно короче, а за пределами России издается по-прежнему что угодно.

– Вы упоминали "околовоздушные" рубрики, одна из них называлась "Кто испортил воздух". И сейчас присутствует в журнале что-то в этом духе, например, в откликах на четырехтомник стихотворений и поэм Эдуарда Лимонова. Его составители – как раз те самые литераторы, которые поддержали войну, и один из откликов принадлежит вам. Думаю, вам нелегко было его писать, потому что, с одной стороны, это издание подготовлено людьми во всем вам чуждыми, а с другой стороны, у Лимонова действительно есть замечательные тексты.

– Да, на ранней стадии существования журнала была такая рубрика для памфлетов, фельетонов и какого-то отругивания от супостатов из традиционалистского лагеря. Она потом себя естественным образом изжила, потому что супостаты все время пишут одно и то же, и невозможно без конца с этим полемизировать, не наскучив самому себе. А в рецензионном разделе, в разделе книжной хроники, вообще говоря, исходно идеология журнала состояла в том, чтобы отрицательных отзывов не писать, потому что если что-то неинтересно и не заслуживает внимания, то и говорить об этом незачем.

Но потом, естественным путем, немножко это размылось, и в этом смысле собрание Лимонова – характерный пример. Ранний Лимонов был большим поэтом, с удивительным освежающим взглядом на мир, тоже в чем-то "вирд".

Он был близок к Лианозовской группе в какой-то момент, к Игорю Холину, "барачной поэзии". И из этой барачной реальности 60-70-х годов взмывал в фантастические миры, за счет удивительно свежего, в чем-то примитивистского взгляда. И это было замечательно.

Потом с ним происходили разные пертурбации, в силу которых довольно долгое время он стихов не писал или почти не писал. А на самом позднем своем жизненном этапе неожиданно к поэзии вернулся, уже вернувшись в Россию. И я бы сказал, что от этого никто не выиграл. Так бывает, когда после многолетнего перерыва происходит камбэк: лучше бы его не было. Иногда бывает, как у Алексея Цветкова, совершенно наоборот, когда этот камбэк приводит к новому, замечательному этапу. Но это скорее исключение, чем правило.

Проблема этого четырехтомника в том, что люди, которые его составили, никакого интереса к поэзии вообще не испытывают. Они испытывают интерес исключительно к идеологии. И Лимонов им важен и ценен тем, что он был монстром турбопатриотизма, который в какой-то момент оказался в оппозиции к текущему режиму и снискал себе ауру чего-то преследуемого, запретного и потому привлекательного, а потом совпал практически полностью с государственной идеологией, и все стало выглядеть иначе. Поэтому для этих людей все лимоновские сочинения обладают примерно равной априорной ценностью, и они их напихали в четыре здоровенных тома, из которых примерно два с половиной – это просто макулатура. Совершенная чепуха, написанная пожилым и не совсем вменяемым человеком, не имеющая ценности ни содержательной, ни формальной.

Но им это не важно, потому что там попадаются стихи про то, как здорово, что прекрасные русские матросы заняли Крым, и про то, что вот сейчас русские чеченцы пойдут воевать в Европу для того, чтобы взять тамошних девиц за то, что с Европой рифмуется. И это, конечно, способ угробить ту замечательную поэзию, которая у Лимонова была, – вот таким неразличением.

В комментариях есть интересное: откуда они взяли стихи, из личных архивов разных интересных людей – это занятные истории. Но то, что они пишут про саму поэзию Лимонова, – ерунда, обличающая совершенное непонимание и отсутствие интереса. В сущности, этот четырехтомник – часть большого проекта по экспроприации литературных фигур первого ряда лагерем патриотов и лоялистов. С антагонистом Лимонова – Бродским они с переменным успехом пытаются проделать примерно ту же операцию, но это сложнее, потому что Бродский все-таки дает к этому не много оснований. А тут вот получилось так, что биография перевешивает и заслоняет тот факт, что лучшие стихи Лимонова, ранние тексты, абсолютно подрывные. Трудно себе представить поэзию более несовместимую с образом тоталитарного патерналистского государства, в которое в его нынешней инкарнации теперешние издатели Лимонова пытаются вписаться. Тут есть чудовищное противоречие.

Все это грустная история, и ежели в какой-то момент удастся эту всю нависшую над Россией тьму подразвеять, то будет довольно тяжело замечательную раннюю лимоновскую поэзию очищать от дряни. Но придется, потому что ее роль в истории русского стиха довольно велика.

– Мы говорили о разных размежеваниях – в частности, на уехавших и оставшихся, – но на страницах журнала "Воздух" вам удалось создать пространство, где как будто нет никаких барьеров и существуют и политэмигранты, и люди, живущие в России, и поэты из Украины. И вообще есть ощущение полнокровной литературной жизни: огромное количество книг, авторов, издательств, проектов. Правда, это входит в противоречие с тем, что мы видим в реальности: читателей все меньше, цензура наступает, железный занавес восстанавливается, а тьма, о которой вы только что говорили, сгущается. Вам как-то удалось создать такое место, где всего этого почти не видно.

— Сами-то стихи в значительной степени как раз обо всем этом: о том, что мы живем в условиях национальной катастрофы. И уж тем более когда в число авторов попадают какие-то люди, непосредственно связанные с Украиной, хотя это и бывает нечасто по понятным причинам. Вообще, русскоязычная поэзия Украины – одна из чудовищных жертв войны, потому что она совершенно обезглавлена, очень многие авторы просто ушли из русского языка полностью, а это была, между тем, замечательная, отдельная уникальная версия русской поэзии. То есть русская, но вместе с тем вполне украинская, не по языку, а по каким-то ментальным и эстетическим ориентирам. Это было очень важно, и этого фактически больше нет, остались какие-то пусть выдающиеся, но одиночки.

Никакого закрывания глаз на реальность тут нет, а то, что вместе с тем в занятиях поэзией есть некоторая утопичность, даже когда эта поэзия говорит нам о катастрофах, которые мы проходим, никоим образом не закрывая на них глаза, это тоже правда. И вот эта задача сохранения единого пространства поверх страшных разломов действительно перед нами стоит.

Единственный разлом, с которым мы в этом смысле не работаем, это разлом идеологии, потому что здесь и сейчас присяга откровенному злу выбрасывает поэта из поля, в котором имеет значение то, что он говорит в остальное время. В ретроспективе это можно как-то зашивать, когда, так сказать, раны зарастут, но сейчас такой возможности нет. Но мы потеряли, честно говоря, очень немногое. То есть я хотел бы фокусироваться на той мысли, что мир поэтический, живущий под этими обложками, он и другой относительно нашей мрачной действительности, и тот же самый одновременно.

Это вопрос ракурса. Полностью сбежать от реальности к поэзии в сегодняшних условиях невозможно. Поэзия так не работает; по крайней мере, на таких больших массивах текстов. Но возможность переключить свою оптику и посмотреть на происходящее несколько иначе и, возможно, глубже и точнее, поэзия даёт.

– Толстый бумажный литературный журнал – архаичный формат, и его многие считают умирающей или даже уже скончавшимся. Но вам удается эту форму наполнить новым содержанием, и журнал интересно читать от начала до конца. 20 лет – большой срок. Есть ли у вас силы на то, чтобы продолжать его выпуск, и каким вы видите журнал в ближайшие годы?

– С одной стороны, конечно, толстый бумажный том – это странный артефакт. Для сегодняшней эпохи характерен другой тип проекта. Сегодняшние поэтические издания – это, как правило, маленькие, быстрые онлайн-проекты. Они, зачастую, довольно недолго живут. Выходят несколько номеров, а потом это прекращается и пересобирается в какой-то другой форме. Это делают, в основном, очень молодые люди, которые находятся внутри России. И в их задачи, помимо всего прочего, входит проскакивать под радарами, чтобы все-таки не прихлопнули по возможности, – уже были прецеденты. А значимая часть этого движения отражается даже не в недолго живущих веб-сайтах, а в телеграм-каналах, куда вообще ты не попадешь, если не знаешь, что называется, правильных входов. В этой летучей стратегии есть свои разнообразные плюсы и выигрыши. Но вместе с тем видится, что какие-то точки сравнительной стабильности этой системе тоже необходимы. Я вижу свою задачу именно в том, чтобы такую точку стабильности создавать, которая и для младшего литературного поколения, мыслящего сейчас и ведущего себя по-другому, обладала бы определенной ценностью и потенциалом сотрудничества.

Я думаю, что журнал будет выходить, с одной стороны, пока я жив и пока есть какие-то деньги на это, а с другой стороны, пока существует потенциал развития, а он существует. Все-таки за последние пару лет два структурных, важных изменения в журнале произошли. Мы, во-первых, открыли рубрику поэтического комикса, потому что мультимедийный режим существования для сегодняшнего словесного искусства важен, и странно было бы это игнорировать. Во-вторых, мы открыли раздел для приглашенных редакторов, и теперь в каждом номере три разных поэта, каждый выбирает по три автора на свой вкус, сам составляет их подборки. Я это просто публикую – так сказать, для большей телескопичности картины. Плюс у нас теперь раздел книжной хроники перешел под управление людей из младшего поколения, упомянутого поэта Дремова и критика Алексея Масалова, и большая часть людей, пишущих о новых книгах, это люди, которым сейчас слегка за 20, это наше будущее, и пусть они пока оттачивают свои скиллы. Я часто не согласен с тем, что они пишут, но важно знать, что они думают, как они видят.

Я к тому, что в сегодняшних условиях этот проект, как кажется, остается живым. С ним что-то происходит, идут эволюционные процессы, частично мною управляемые, частично они происходят сами собой, и это оставляет возможность работать дальше. Никакое издание не существует в вакууме, любой проект существует в системе других проектов, которые складываются в некоторое разумное целое: между ними взаимоотношения не всегда хорошие, но, если с высоты птичьего полета посмотреть, в этом есть логика.

В эмиграции выходит журнал "Пятая волна", который представляет другой взгляд на то, из чего сегодня состоит русская литература. Там поэзия примерно половину объема занимает. Еще есть американский журнал "Интерпоэзия". И вот эти издания в совокупности организуют пространство, обладающее своей собственной внутренней системностью и полноценностью. Понятно, что я считаю, что мы делаем все правильно, а они нет, но тут важно не это, а то, что существуют альтернативные подходы, и, глядя на их альтернативность, можно понять, в чем смысл каждого.

То есть мы обладаем в результате некоторым ресурсом выживания, что бы с нами в персональном плане ни происходило, куда бы нас ни выбрасывало из одной страны в другую. В условиях геополитической катастрофы существует такой автономный ресурс выживания культуры, которая здесь и сейчас мало чем поможет, но есть то, что называется "сесть, почитать, отвлечься". Ну тоже отвлечься не очень получается, потому что пишут все о том же, но долгосрочно это то, что после нас останется, даже если Атлантида потонет. За это есть смысл побороться.

Установите Мобильное приложение Радио Свобода

Установить

Читайте Свободу в Телеграме

Войти

Подпишитесь на Свободу в Google новостях

Подписаться