Культурный дневник

Осенью 1916 года в России после открытия Амурского моста у Хабаровска завершилось строительство одного из самых грандиозных инженерных проектов того времени. Более девяти тысяч километров Транссибирской магистрали соединили европейскую часть страны с Тихим океаном. Эта дорога должна была преодолеть пространство и связать воедино огромную империю.

А за три года до этого, в 1913-м, молодой французский поэт Блез Сандрар увидел в Транссибе совсем другое. В его "Прозе о Транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской" поезд, мчащийся через Россию, становится метафорой уже наступившего столетия войн и революций, когда весь мир будто сойдет с рельсов, а множество людей потеряет все привычные ориентиры.

Через год после появления этого текста начнется Первая мировая война. Еще через несколько лет исчезнут несколько империи. Все, что казалось незыблемым, распадется буквально на глазах:

И в непрерывном лязге и скрежете колес я различал
Безумие и кровь
Звучащей вечно литургии.
Я видел
Видел я безмолвные вагоны фантомы черных поездов идущих с Дальнего Востока
И взгляд мой как фонарь сигнальный позади состава все еще летит за ними вслед
На станции Тайга сто тысяч раненых оставшись без заботы умирали
Я походил по лазаретам Красноярска
В Хилке нам встретился большой обоз помешанных солдат
В больницах видел я зияющие раны из них вовсю хлестала кровь
Балет отрезанных конечностей переполнял осипший воздух
На лицах и в сердцах пылал пожар
По стеклам пальцы барабанили вслепую
И взгляды лопались от ужаса как гнойники
На всех вокзалах жгли вагоны
Я видел (здесь и далее перевод "Прозы о Транссибирском экспрессе" Михаила ЯсноваМихаил Давидович Яснов (настоящая фамилия Гурвич) 1946-2020, писатель , поэт, переводчик , редактор)

"Меня поило пламя"

Настоящее его имя – Фредерик Луи Созе. Он родился в 1887 году в швейцарском городе Ла-Шо-де-Фон в семье коммерсанта. Однако спокойная буржуазная жизнь была точно не для него. Бунтарь Фредерик доставлял немало хлопот родителям и его решили отправить подмастерьем к швейцарскому часовщику в Петербург. Так в 16 лет, оказавшись в России, он становится свидетелем бурных событий первой русской революции. Именно этот опыт лег в основу его самой знаменитой поэмы.

В ту пору я только что с детством простился.
Шестнадцать лет мне недавно исполнилось,
и позабыть я о детстве стремился.
Я был в шестнадцати тысячах лье от места,
в котором родился…

Так начинается этот текст, герою которого недостаточно всего, что происходит на его глазах в столице России, ему хочется еще чего-то, какого-то другого особого опыта. И он отправляется на окраину империи.

Как и многих интеллектуалов того времени, Сандрара и пугали, и восхищали грядущие перемены.

"Последние достижения точных наук, – писал он, – мировая война, теория относительности, политические конвульсии – все предвещает, что мы движемся к новому синтезу человеческого духа, к новому человечеству". В кровавом крушении старого мира родится что-то новое, авангардное и захватывающее, верил Сандрар. И в то же время сам боялся того, что видел и предчувствовал.

"И я уже предвидел красного Христа грядущей русской революции – там впереди…
А солнце нависало жгучей раной
И открывалось как костер...

Я был в Москве – меня поило пламя.
Но не хватало мне вокзалов и церквей,
которых я поил глазами…"

Вместе с мелким торговцем дешевой бижутерией герой поэмы Сандрара едет по Транссибирской железной дороге в сторону Харбина.

Шум голосов и стук дверей и скрежет поезда на схваченных морозом рельсах
Грядущее зажато в кулаке монеткой золотой
Смешалось всё – мой браунинг звук пианино брань картежников за стенкою купе...

За окнами Транссибирского экспресса – 1905 год. Русско-японская война подходит к концу. Страну охватывают революционные выступления:

В Сибири шла война.
Гремели пушки.
Холера.
Голод.
Холод.
Чума.
Стремнина мутного Амура уносила падаль…

Время у Сандрара движется так же стремительно, как поезд. Повествование перестает быть линейным и становится похожим на человеческую память – часто беспорядочную, ассоциативную, перескакивающую с одного события на другое. Перед глазами мелькают станции, солдаты, телеграфные столбы, реки, пожары, воспоминания, газетные новости, лица, детские страхи и мечты. Эта скорость не дает подробно рассмотреть ни один пейзаж, все исчезает прежде.

Исчез Париж потух его огонь
Остался только пепел
Только дождь
Разбухший торф
Мир поглотившая Сибирь
Тяжелый снег до горизонта

В поезде, который мчится по огромному Транссибу, попутчицей героя оказывается юная проститутка Жанна Французская. Пока экспресс пересекает тысячи километров по объятой революционным жаром России, Жанна думает совсем о другом. Она постоянно спрашивает своего попутчика только об одном: "Блез, скажи, мы далеко от Монмартра?". Именно эта фраза становится рефреном поэмы.

Жанну совсем не интересуют закономерные, казалось бы, в такой ситуации вопросы: "когда мы приедем", "что вообще происходит" и "что будет дальше". Только: "далеко ли до Монмартра?"

Этот вопрос повторяется снова и снова. Монмартр становится символом утраченного дома, привычного мира, по которому тоскует Жанна и не только она, в то время как большая история крушит все на своем пути.

"Блез, далеко ли до Монмартра?"

Да черт возьми мы далеко ты и сама прекрасно это знаешь
Безумство раскаленное надсаживает глотку в топке паровоза
Как путеводные костры пылают впереди чума с холерой
Мы исчезаем нас в себя втянул туннель войны
А шлюха-голодуха в тучи рваные вцепилась
И испражняется смердящей смертью на полях сражений

"Я всех вас заставил в это поверить"

В какой-то момент герой неожиданно признается:

Я был тогда очень плохим поэтом...
Я не умел писать...

На самом деле Сандрар просто не хотел писать так, как до него писали другие. Он отказывается от плавного повествования и привычной композиции, использует резкие монтажные переходы, репортажные интонации, почти кинематографическую смену кадров. По сути, Сандрар делает с текстом то же, что железная дорога сделала с пространством. Он резко увеличивает скорость.

В сентябре 1913 года "Проза о Транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской" вышла в Париже – и сразу разрушила привычное представление о том, какой книга может быть. Оформленная французской художницей, уроженкой Одессы Соней ДелонеСоня Делоне (1885-1979) -дочь фабричного управляющего в Одессе. Воспитывалась в семье дяди, петербургского адвоката Генриха Терка. В 1903–1904 училась у художника Людвига Шмидт-Ройте в Карлсруэ. Поселившись в 1905 в Париже, занималась в академии Ла Палетт. В 1909 выходит замуж за Роберта Делоне. Оба они в 1912–1913 под влиянием фовизма и кубизма отходят от фигуративности, экспериментируют с ритмом и разложением цвета на его спектральные составляющие. Много работает в области прикладных искусств, в дизайне одежды, интерьеров, тканей. Ее художественные открытия повлияли на возникновение стиля арт-деко. В 1918 сотрудничала с антрепризой Дягилева – делала костюмы к балету Клеопатра. Вместе с Робертом Делоне основала салон искусств Реалите нувель. Для Парижской Всемирной выставки 1937 они написали гигантское панно длиной 235 м. В послевоенные годы организаторская и творческая деятельность художницы связана с новым расцветом абстракционизма. В 1949 в память о муже организовала в Париже выставку "Первые мастера абстрактного искусства". Она стала первой женщиной удостоившейся выставки в Лувре (1964). В 1967–1968 выставка Сони Делоне прошла в парижском Национальном музее современного искусства, в 1975–1976 к 90-летию художницы ее ретроспектива была организована в Центре Помпиду в Париже. Кавалер ордена Почетного легиона (1975). Золотая медаль за участие в оформлении интерьеров Французского павильона на Международной выставке в Париже (1937), "Проза о Транссибирском экспрессе "выглядела как двухметровый вертикальный свиток (около 200 × 35 см), сложенный гармошкой в палитру-обложку. По замыслу авторов, если соединить все копии тиража в одну линию, их высота равнялась бы Эйфелевой башне.

Левая сторона книги была заполнена абстрактными яркими цветовыми узорами Сони Делоне. Краски наносились вручную через трафареты (техника пошуар от фр. poche – карман, прорезь) с добавлением акварели и гуаши, что напоминало движение огней за окном несущегося поезда. В самом низу левой колонки находилось единственное узнаваемое изображение – красный силуэт Эйфелевой башни.

На правой стороне располагался сам текст поэмы. Печатался он дюжиной разных шрифтов и разными цветными чернилами, что должно было, по замыслу, передавать ритм стука колес.

Когда журналист однажды спросил Сандрара, правда ли, что он совершил это путешествие, тот, ухмыльнувшись, ответил: "Да кому какое дело, если я всех вас заставил в это поверить?"

Есть, впрочем, и еще одна версия этого диалога. Будто один из недоброжелателей писателя, желая его обидеть задал все тот же вопрос: "А я слышал, что ты, хоть и написал "Транссибирский экспресс", но в России никогда не бывал". Сандрар ответил вполне в своем духе: "Допустим, я никогда не бывал в России, что неправда, но зато ты, если удосужился прочитать мой "Транссибирский экспресс", в России точно побывал, причем побывал там благодаря мне..."

Он всю жизнь создавал вокруг себя мифы. Настоящее имя – Фредерик Луи Созе – осталось в прошлом. Выбранный им псевдоним – Блез Сандрар – связан с образами огня, горящих углей (braises) и пепла (cendres). "Писать – это сгорать заживо, но это также и возрождаться из пепла", – говорил Сандрар. Старое сгорает, чтобы дать жизнь новому. Сам писатель много раз вновь и вновь создавал себя заново.

Он снимался в кино, писал стихи, романы, новеллы, сказки, репортажи, а также киносценарии и либретто для балета. Ему все было интересно.

Биография Сандрара вообще похожа на авантюрный роман. Он путешествовал по Европе, Америке, Африке и Бразилии, дружил с Аполлинером, Марком Шагалом"Он берет церковь и пишет церковью Он берет корову и пишет коровой Головами, руками ножами Он пишет бычьим нервом Он пишет всеми нечистыми страстями еврейской деревушки Всей чрезмерной страстностью русской провинции", - так, без знаков препинания, Блез Сандрар объяснял шагаловскую живопись., Фернаном Леже, Амедео Модильяни.

В начале своей литературной карьеры Сандрар утверждал, что в 1907 году в Москве на русском языке была издана его первая поэма – "Легенда о Новгороде", тиражом всего 14 экземпляров. На протяжении десятилетий никто не видел ни одного экземпляра этой книги, поэтому многие исследователи считали, что она вообще никогда не существовала и была частью созданной самим Сандраром литературной легенды. В 1995 году в Болгарии случайно был найден экземпляр "Легенды о Новгороде". Однако до сих пор у специалистов нет уверенности в подлинности этого текста и в том, не был ли рассказ Сандрара об издании поэмы в Москве очередной мистификацией.

Через год после выхода "Прозы о Транссибирском экспрессе" начинается Первая мировая война. Сандрар не остается наблюдателем. Уроженец нейтральной Швейцарии добровольцем вступает во французскую армию. На войне он теряет правую руку, мучительно учится писать левой. Эрнест Хемингуэй в рассказе "Форд Мэдокс Форд" описывал свои встречи с Сандраром в парижском баре так:

"... с изувеченным лицом боксера и пришпиленным к плечу пустым рукавом, он сворачивал сигареты уцелевшей рукой и был хорошим собеседником, пока не напивался, и его вранье было намного интересней правдивых историй, рассказываемых другими"

С началом Второй мировой войны однорукий Сандрар отправляется на фронт репортером при английских войсках. Ему в те годы придется пережить гибель сына-летчика, второй его сын попал в плен (он вернется живым), их мать, бывшая жена Сандрара, польская еврейка Фелисия Познаньски, умрет от нужды и болезней на юге Франции.

После войны Сандрар вернется к литературе и напишет автобиографию, в которой правда и вымысел, как у него обычно, перемешаются. Он женится на французской актрисе Рэймонд Дюшато и осядет в Париже. Рядом с ним все последние его годы будет любимая собака Вагонли (от французского wagon-lit – спальный вагон), правнучка вывезенной из Сибири ездовой собаки Волги. Так рассказывал о ней Сандрар. Впрочем, может быть, и это была одна из его легенд.

Сандрар умер 21 января 1961 года и был похоронен на парижском кладбище Батиньоль. Его близкий друг Марк Шагал писал: "Я любил его поэмы, как мой родной город, как мое прошлое, как свет солнца. Его душа и его краски на моей палитре, они причитают и плачут".

Сегодня первые издания "Прозы о Транссибирском экспрессе" хранятся в крупнейших музеях и библиотеках мира. Но увидеть книгу такой, какой ее задумали Сандрар и Соня Делоне, почти невозможно. Поэма экспонируется сложенной, потому что бумага, на которой она написана, оказалась очень хрупкой. Собственно, именно о хрупкости всего окружающего и писал накануне той катастрофы Блез Сандрар.

Что еще почитать по теме:

Сандрар, Б. По всему миру и вглубь мира / пер. М. П. Кудинова. – М.: Наука, 1974. – 230/231 с

Сандрар Б. Проза о транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской / пер. с фр., вступление и примечания М. Яснова // Новый мир. – 2015. – № 6

Балашов Н. И. Блез Сандрар и проблема поэтического реализма XX в. // Сандрар Б. По всему миру и вглубь мира. – М.: Наука, 1974.

Лукасик Владислава "Русская легенда Блеза Сандрара", – Вопросы литературы, № 3, 2003

Панкова И. А. Гротеск как одна из основных стилистических доминант прозы Блеза Сандрара // Державинские чтения. Тамбов, 1994. С. 104–105..

Эфрос А. Три силуэта: Аполлинер, Сандрар, Кокто // Современный Запад. № 3. 1924. С. 132–141

Хмельницкая Л. Марк Шагал и Блез Сандрар в Париже в 1912–1914 годах // Шагаловский сборник. Вып. 4. 2016

Этим летом Петербург потерял Ирину Вербловскую (1932-2026) – писателя, автора исследования "Горькой любовью любимый. Петербург Ахматовой" и мемуаров "Мой прекрасный страшный век", краеведа, диссидентку, бывшую политзаключенную.

"Сейчас это смешно выглядит: ну, посидели, потрепались, чай попили, она приготовила винегрет и сказала, что он – как красное знамя, того же цвета. И ведь эти слова ей потом следователь выдавал, когда на неё настучали. Это был компромат", – вспоминает в разговоре с Север.Реалиями дочь Ирины Вербловской Ася Миллер.

В 1957 году за такие слова можно было получить срок. Ирина Вербловская его и получила. Её арестовали 28 марта 1957 года. Следствие интересовали разговоры о венгерском восстании, о советской власти. Интересовал человек, с которым она жила, – математик, диссидент Револьт Пименов. Интересовали дневники, записные книжки, знакомые. И, как выяснилось, винегрет.

Вербловская сначала получила два года. Потом срок увеличили до пяти.

На коленях у Кирова

Она родилась 14 мая 1932-го в Ленинграде. Ее дед Исаак Вербловский приехал в Петербург с женой Полиной на рубеже XIX-XX веков, поселился на Загородном, 28 и открыл зубоврачебный кабинет. Как еврей с высшим образованием (Дерптский университет) он имел право проживать вне черты оседлости.

Их дочь Наталья (мама Ирины Вербловской), отдыхая с родителями на даче, познакомилась со знаменитым юристом Анатолием Федоровичем Кони и под его влиянием поступила на юридический факультет Петербургского университета. "Культ Кони, существовавший в нашем доме, и деятельное участие бабушки в нашем образовании и воспитании стали тем замесом, на котором выросли мы с Юрой, моим братом-близнецом", – вспоминала Ирина Вербловская в интервью, данном в 2019 году изданию "Город-812".

В 1929 году ее отца и мать выслали на три года из Ленинграда за связи с иностранцами. Они вернулись в 1932 году. Когда в семье родилась двойня, им дали на Петроградской стороне две комнаты в большой коммуналке, которую Ирина Вербловская вспоминала с нежностью: "с соседями нам очень повезло: в квартире царил дух доброжелательства". Бабушка Иры и Юры Вербловских в совершенстве владела немецким, английским и французским языками, давала уроки детям из артистических семей. Связи у нее были обширные, она знала даже Ягоду.

– Когда её в 1937 году арестовали, дед помчался к Ягоде, и через день её выпустили. Она была адвокатом, мама потом дружила с её подругами и всей адвокатской элитой. Когда двум красавцам-близнецам было полтора года, и с ними, красиво одетыми, гуляла няня, они посидели на коленях у Кирова. С этого и началась мамина революционная деятельность, – иронизирует дочь Ирины Вербловской Ася Миллер.

"…бабушка завела такой порядок, что мы с братом, по достижении нами пяти лет, один день разговаривали по-немецки, а другой день по-английски. Французский, как нам тогда пояснили, имел более сложное произношение, и мы должны были учить его потом. Но потом, как известно, никогда не наступает, есть только сейчас. Потом началась война…" – вспоминала Ирина Вербловская.

"Трупов на улицах уже не было…"

Летом 1941 года мама Иры и Юры умерла от туберкулеза. Первую блокадную зиму семья прожила в Ленинграде.

– В эвакуации они были в Башкирии, в Бийске. В 1943 году бабушка умерла от рака кишечника. Маме с братом было 11 лет. Отец жил отдельно в Мурманске, он присылал деньги, но получить их могла только бабушка, деньги возвращались. Тогда он полетел к ним, но самолет попал в аварию. Он выжил, но попал в больницу, 4 месяца дети были одни. Они продавали вещи, у них осталось одно пальто и одни сапоги на двоих. Ходили в школу через день, спасли их американские супчики, – рассказывает Ася Миллер.

Приехав к детям, отец заплакал, увидев, как они дерутся из-за одной крупинки в супе. Он перевез их в Красноярск, а в 1944 году вызвал домой, в Ленинград.

"Я так волновалась, когда мы ехали в поезде.., даже не могла говорить… Трупов на улицах уже …не было, но раны на теле родного города я увидела: остовы сгоревших стен, пробитые насквозь дома, внутри которых была видна домашняя утварь... Много нерасчищенных завалов, заклеенные крест-накрест окна и разрисованные яркой краской дома на Дворцовой набережной – это была маскировка на случай авианалетов. Но я очень быстро почувствовала, что вернулась домой. Это произошло, когда я увидела Неву с Троицкого (тогда – Кировского) моста", – вспоминала Ирина Вербловская.

В 1949 году она окончила школу. Не поступив на филфак Ленинградского университета, уехала в Тарту, через полгода перевелась с филфака Тартусского университета на исторический факультет ЛГУ, который закончила в 1954 году. В 1953, когда умер Сталин, Вербловская поехала в Москву, ей удалось увидеть вождя в гробу.

После университета она год проработала учителем в Архангельской области, вернувшись в Ленинград, преподавала в вечерней школе и работала в БАН (Библиотеке Академии наук), где познакомилась с Револьтом Пименовым.

Красный как знамя винегрет

Математик, диссидент, правозащитник Револьт Пименов (1931 – 1990 гг) свое имя получил в честь журнала Le Revolte (бунт) анархиста Петра Кропоткина. В 1947 году ученик ленинградской 155 мужской школы Револьт Пименов выступал за права учащихся и ушел из школы со скандалом. Был принят в другую, в 1954 году закончил математико-механический факультет Ленинградского университета. За годы студенчества успел изучить философию, историю, несколько европейских и древних языков, китайский и арабский.

В 1949 году Револьт Пименов попытался выйти из комсомола – и попал в психиатрическую клинику. В 1956 году, возмущенный подавлением венгерского восстания, написал "Венгерские тезисы" и создал организацию по борьбе с советской властью. Его арестовали в марте 1957 года за листовки против безальтернативных выборов и осудили на 10 лет, несколько членов организации тоже сели на разные сроки. В заключении он написал несколько выдающихся работ по космологии и лингвистике. По ходатайству академика М. Келдыша и поэта А. Твардовского в 1963 году был освобожден досрочно. В 1970 году сослан на 5 лет под Сыктывкар.

В 1970-х-80-х годах Револьт Пименов активно занимался правозащитой и самиздатом, участвовал в издании бюллетеней "Хроника текущих событий" и "Вести из СССР", альманаха "Память". В 1990 стал народным депутатом РСФСР от Коми АССР, был членом Конституционной комиссии Съезда народных депутатов РСФСР и Комитета по законодательству Верховного Совета РСФСР. Он автор трех циклов научных работ по математике и теории относительности, нескольких пьес и работ по политической истории России, один из первых переводчиков книги "Властелин колец" Дж. Толкиена.

Еще до ареста Пименова в 1957 году Ирина Вербловская стала его гражданской женой. Разговоры о венгерских событиях велись у них дома. Позже она вспоминала: "Я постоянно бегала между кухней и комнатой, краем уха слышала разговоры. Во время одной такой беседы кто-то произнес: "Нельзя революцию внести на штыках!", а я добавила: "…В том числе и на красных!". В целом, ничего серьезного, но эту реплику мне тоже вменили в вину".

28 марта 1957 года Ирина Вербловская была арестована по обвинению в антисоветской пропаганде в составе молодежной "организованной группы" (Пименов, Заславский, Вайль). В качестве компромата ей, кроме прочего, предъявили тот самый "красный, как знамя, винегрет".

Ирина Вербловская окончила курсы машинописи и печатала написанные Пименовым обращения к членам Верховного Совета СССР с требованием вывести советские войска из Будапешта.

– Когда она увидела, что стало реально опасно, она собрала чемоданчик со всеми дневниками и записными книжками Револьта и решила подружке передать – не зная, что подружка работала на КГБ – так что передала напрямую. Вот тут-то её и замели. Ей говорят: "Будьте разумной, говорите то, что мы хотим услышать". Она решила быть партизаном на допросе. И когда она говорила: "Я сидела ни за что" – это было реально ни за что. – говорит Ася Миллер.

Вербловскую приговорили к 2 годам, потом срок увеличили до 5.

– Первый год это была одиночка на Шпалерной, в Большом доме. Она сразу научилась перестукиваться, – говорит Ася Миллер. – Каждый день полчаса прогулка, раз в 10 дней душ на 10 минут, раз в 10 дней можно было брать книжки из библиотеки. Она брала большой англо-русский словарь, для хоть какого-то интеллектуального роста. После Шпалерной ее отвезли в Сибирь, там они немножко построили БАМ, потом 3 года в Мордовии, где был последний и единственный политический женский лагерь.

Таз с павлинами

По словам Аси Миллер, сиделось ее маме тяжело – через 2 месяца она заболела полиневритом, лежала в больнице.

– Там мужики валили лес, а бабы его запихивали на подводы. Две Ирочки бились с этими бревнами, Ирочка беленькая и Ирочка черненькая, и однажды один конвоир не выдержал: "Бабы, отойдите, я всё за вас сделаю, не могу видеть, как вы работаете". Но, кстати, она говорила, что на тяжёлых работах сильно окрепла. Ну да, здоровый образ жизни. Жила на воздухе, не переедала. Физкультурой занималась. Голода не было, просто скудно кормили. Были и посылки со вкусненьким. Потом её обучили бухгалтерскому делу, на время убрав с тяжелых работ.

Кроме физических тягот в лагере, по словам Аси, у ее мамы были и специфические сложности в отношениях с некоторыми заключенными.

– В политическом лагере был просто животный антисемитизм. Там было очень много сектанток (я раба Божья, не хочу получать паспорт). Они к русским относились хорошо, а к еврейке – нет. Правда, некоторые баптисты вокруг мамы прыгали – только перейди в наш баптизм, и тогда все наши грехи замоются. А остальные – "изыди, Сатана". А у мамы нет никаких еврейских знаний, она ассимилированная. Ей повезло, что там было несколько старых евреев, которые её поддерживали, опекали.

Свой арест и заключение Ирина Вебловская описала в книге "Мой прекрасный страшный век". Она, в частности, рассказывает там о появление в лагере возлюбленной Бориса Пастернака Ольги Ивинской с дочерью Ириной Емельяновой.

"Новеньких зечек почему-то поместили в инвалидный барак… Первое, что меня удивило – желтый эмалированный таз с яркими павлинами около их нар... цветовой прорыв в нашей унылой повседневности… Оказалось, что статья у них не 58-я, а уголовная – контрабанда. Почему же их привезли в политзону? Подельницы-родственницы – почему их не разлучили? Ответы звучали неубедительно… Стало ясно, что это посмертная месть поэту за его независимость, и юридические концы с концами не связываются…", – из книги Ирины Вербловской "Мой прекрасный страшный век".

Две Ирины пересеклись в лагере всего на год, но их дружба продлилась 60 лет.

– Мы познакомились в снежном Тайшете в 1960-м году, она заканчивала свой пятилетний срок, я начинала свой трехлетний, – говорит Ирина Емельянова.

Она вспоминает, что в Тайшете ее подруга работала возчиком.

– Она возила на кляче бочки с водой. Кстати, иеговистки с Украины, крепкие краснощекие тетки, очень помогали ей – и лошадь запрягали, и бочки таскали, никакого "животного антисемитизма" у них не было, и мне тоже они помогали. Потом лагерь переехал в
Мордовию, зона более комфортабельная, водовозы не нужны, и Ира работала, как все в бригаде – парники, сбор шишек, прополка... Дружила, как и я, с литовками, "лесными сестрами". Особенно помню Ниеле Гашкайте, прекрасный человек, она организовала в перестройку первый архив оккупации. Увы, рано умерла, мы встречались втроем у Иры в Питере, у меня в Москве, у нее в Шауляе. А наша дружба с Ирой продолжалась и "на воле", конечно. Я ее очень любила и ценила.

В своей книге Ирина Вербловская рассказывает, как вскоре после освобождения получила от подруги из лагеря самодельную открыточку с тюльпанами: "Милый чижик!.. Весна в этом году печальная. Не хватает кое-кого. Весьма". Вербловская с нежностью пишет об этой дружбе: "Мы бесконечно дороги друг другу. Такого рода обретения пенитенциарная система не предусматривает. Лагерь – место, где человек человеку волк. Но мы были людьми в условиях, которые человеческими можно назвать с большой натяжкой".

В своих мемуарах Вербловская описывает невероятные судьбы самых разных женщин, с которыми она встретилась в ГУЛАГе.

Вот Юля Панькив, которая "работала у Бандеры, была максимально доверенным лицом в штабе УПА". Вот Ася Теппонен, севшая за то, что на выборах написала на бюллетене, что надо кормить народ не обещаниями, а колбасой. Вот Елена Горбачева, выпускница томского филфака: оставшись одна с ребенком после самоубийства мужа, согласилась работать переводчицей в лагерях для военнопленных, вела дневник, и когда в 1952 году они с сыном-десятиклассником вернулись в Москву, их обоих арестовали. "Доказательством антисоветской деятельности сына было его детское стихотворение "Подснежник" со строчкой: "Я не простой подснежник, я советский!" – этот подснежник потянул на 8 лет лагерей, дневники Елены на 25. Вот уголовницы, лесбийская пара Клара Клейман и Лиза Немова, специально севшие по 58-й статье, чтобы облапошивать недотеп-политических. Клара стащила у Вербловской кофту, а когда это раскрылось, угрожала ее убить. Вот Любовь Аникеева, родившаяся в Харбине в семье русского офицера, вернувшаяся на родину отца и севшая на 25 лет за "шпионаж", вот Шева Рубштейн, погоревшая на поиске для дочек учителя иврита (значит, собирается в Израиль).

А грузинская колхозница Нателла после ХХ съезда написала несмываемой краской на боку у поросенка фамилию Хрущева. "Так и бегал поросенок! Никто не решался заколоть такую именную животину! Ей же и велели это сделать, а потом осудили по 58-й статье…" Вот Римма Шорникова, "жертва международного молодежного фестиваля", позже таких назовут "интердевочками", вот портниха Вера Лукина, на которую донесла заказчица, вот участница вооруженного подпольного сопротивления в Литве Ядзя Жординскайте, – бесконечная вереница трагических судеб.

"Город – это моя родина"

Находясь в лагерях Вербловская и Пименов как-то умудрялись передавать друг другу письма.

– Когда они оба освободились, попробовали опять жить вместе, но он обращался с ней с теми же деспотическими замашками, которые был у него и раньше, а она сказала: "Я уже не та девочка". И они разошлись. Для Револьта, великого математика, академик Александров выбил разрешение вернуться в Ленинград. А когда мама вышла в марте 1962 года, ей нельзя было жить ни в одном большом городе, и она поселилась в Калинине.

Возвращение к нормальной жизни после заключения давалось Ирине Вербловской нелегко. Ирина Емельянова дала ей рекомендательные письма к своим московским друзьям.

– И те искали, кто примет сиделицу из мордовских лагерей, – рассказывает подруга Вербловской Тамара (мы не называем фамилии некоторых собеседников из соображений безопасности) . – Дошли по цепочке до Елеазара Мелетинского, он написал небольшое письмишко: "Отдайте Ирине и пусть она едет в Петрозаводск. Там её примут". Это было письмо к Чистовым: Белла Ефимовна германист, а Кирилл Васильевич – фольклорист и этнограф с европейским именем. Ире купили билет в Петрозаводск. Она рассказывала: "Я, дрожа, позвонила в звонок. Дверь открыла Белла Ефимовна. Я протянула ей записочку. И в следующую минуту у меня было такое чувство, что меня ждали здесь всю жизнь".

Семья Чистовых приютила Вербловскую, но работу для нее удалось найти только в Калинине – сначала в Доме народного творчества, потом в краеведческом отделе Дворца пионеров. В 1963 году ей разрешили вернуться в Ленинград, где удалось строиться на работу в Городское экскурсионное бюро.

– Каждый год в день своего выхода из лагеря, 28 марта она собирала у себя близких людей, – вспоминает Тамара. – При этом она с трудом после лагеря входила обратно в жизнь. Родила Асю, очень трудно ее поднимала, одна – на зарплату экскурсовода.

На ее экскурсии, которые она водила почти до самых своих последних дней, было не попасть.

– Экскурсовод – это ведь отчасти артист, для которого сцена – его город. Ирина Савельевна и была таким артистом, – говорит питерский экскурсовод Мария. – Хотя она была маленького роста, но очень выносливая, неутомимая. За городом надо выходить из автобуса и в снег, и в дождь, и люди часто уже думают, как бы вернуться в тёплый автобус. Она это видит, но понимает, что должна им все показать, и делала это так, что усталость с них слетала. Сама она вообще была неприхотлива, например, в поезде ездила в плацкартном вагоне на верхней полке, даже когда ей было за 80. Я говорю – ну почему не на нижней? – "А ничего, нормально"... Из ее авторских экскурсий я бы выделила "Репрессированный город". Про действительно искорёженный, с чудовищными людскими потерями город. Я это знала, не с Луны свалилась, но когда узнавала от Ирины какие-то новые подробности, то возникало понимание тотального погрома, который город пережил тогда.

Московский экскурсовод Евгений Шляхтер тоже помнит эту экскурсию.

– Она подробно рассказывала про разные группы репрессированных – иудеи, ассирийцы, поляки, все, кому памятники стоят на Левашовском кладбище. Вообще, в Питере Ирина была знаковой фигурой – несгибаемый борец, прошедший ГУЛАГ и не приемлющий советское и российское жлобство. Когда началась война, она очень переживала за молодых людей. Говорила, что ей уже всё равно, а им всё это предстоит испытать и расхлёбывать последствия.

Близко знавшие Верблицкую говорят, что приближение катастрофы она предчувствовала.

– Я запомнила, как мы в Комарово едем, и такие дороги там хорошие, а она говорит: "Вот, дороги построили, готовятся к войне", – рассказывает близкая подруга Вербловской Анна. – Я говорю: "Ирина Савельевна, да что вы! Это – в Финляндию ездить за сыром, за рыбой, в музеи". Она говорит: "Ну-ну. Посмотрим".

Из интервью Ирины Вербловской (2019 год): "…будущего нашей страны не вижу. Та идея, которой отдали ХХ век, провалилась, а новую так и не создали. Хотя люди в других странах живут и без всякой идеи, они просто честно работают, но у нас так не получается… То нам весь мир надо осчастливить, мы же великая держава, а собраться и внутри все обустроить – никак не получается....

…Я люблю Ленинград/Петербург больше, чем остальную Россию. Город – это моя родина, и никакой другой у меня нет".