Ссылки для упрощенного доступа

"Эхо войны. Мои молитвы". Художник Иван Лунгин


Иван Лунгин. Работа с выставки "Крестики-нолики"
Иван Лунгин. Работа с выставки "Крестики-нолики"

Русский художник в эмиграции и его работа после вторжения России в Украину

Выставка Ивана Лунгина, которой открылась в Риге галерея куратора Максима Боксера (основателя проектов “Перелетный кабак” и “Шар и крест”), называется “Крестики-нолики”. Это название лишено невинности детской игры, потому что нолики здесь – это люди, чья жизнь уничтожена российскими ракетами, а крестики – могильные. Что должны и обязаны делать русские художники после вторжения России в Украину? Почему молчание не лучший способ реакции на военные преступления собственного государства?

Разбитые тарелки, обугленные фигурки
пожалуйста, подождите

No media source currently available

0:00 0:30:17 0:00
Скачать медиафайл

Иван, как поменялись оптика, подход, цветовое ощущение после 24 февраля?

Иван Лунгин: Все стало черно-белым. Первая серия – это мои детские солдатики, то, что от них осталось. Искореженные. Расплавленные. С восемьдесят какого-то года они где-то валялись в ящиках, я с ними переезжал туда-сюда, какой-то обломочек детства. После 24 февраля все очень сложно начиналось. Первые два месяца было непонятно, можно ли что-то делать вообще.

Я помню наш разговор несколько месяцев назад, что невозможно ни говорить, ни писать. Ты сказал, что вдохновляет пример Юлия Гуголева, который пишет антивоенные стихи. А первое время все замолчали от шока и ужаса.

Иван Лунгин: Ушли в себя. Невозможно было что-то делать, абсолютно невозможно. Была и какая-то апатия, и хотелось кричать. У меня тогда в голове Адорно все время крутился: “может ли быть поэзия после Освенцима”. Я увидел, что Гуголев пишет, и понял, что не только может быть, но должна быть и поэзия, и живопись, и все остальное. Не только после, но и во время, мы должны об этом кричать.

Матвей Вайсберг, замечательный киевский художник, вспоминает ту же фразу Адорно и говорит, что "это наша обязанность".

Иван Лунгин: По-другому невозможно. Уходить в себя и молчать – это предательство по отношению и к себе, и к тем людям, которые сейчас всё это переживают, находятся в центре событий. Каждый день нас "бомбардируют" картинками. Мы видим трупы, разрушенные дома, мы видим это горе, это зло. Это географический центр Европы. Если провести линию от Урала до крайней точки в Испании, то Украина ровно посередине. Это Центральная Европа.

Это Центральная Европа. Ужасающие образы, которые мы видим ежедневно, от них невозможно уйти

И ужасающие образы, которые мы видим ежедневно, от них невозможно уйти. Но в то же время я понимаю, что не могу их использовать. Я не свидетель. До меня доносится лишь эхо. Утром, вечером, днем, ночью я живу этим, переживаю, но, как художник, я не вправе взять этот образ и перенести его на холст. Я не переживал этого, не могу это пережить. И я не являюсь свидетелем прямым происходящего. Всё, что у меня на выставке, – это куски быта. Это эхо войны, её отголоски. Мы закрываем глаза, выключаем интернет, отключаемся от Telegram, от телевизора. И мы видим разбитую тарелку – хлобысь, накрывает. Меня накрывает. Возвращаясь к солдатикам: я увидел этих солдатиков у себя, целеньких, оловянных, маленьких солдатиков, и я понял, что, братцы, это же не ваша судьба, ваша судьба – вот такая. Я взял горелку и сжег их, и получились эти странные образы: вот этого мяса, трупов, ужасные.

Солдатик Ивана Лунгина
Солдатик Ивана Лунгина

В то же время они выглядят как разрушаемые советские памятники, как фотографии памятников, которые в Украине разрушались. Это отголосок еще и войны памятей, культур, опровержения старых идолов. Они напоминают сталинскую скульптуру в момент ее сноса.

Иван Лунгин: Свержения. Это памятники из моего детства, памятники того самого Советского Союза. Это такой "микро-Вучетич".

При этом не могу не вспомнить сказку про оловянного солдатика. И про стойкость, и про травму, и про смерть. Для тебя важно разбивать изображение на квадраты. И тут это тоже сделано. Зачем эта дискретность?

Иван Лунгин: Это какая-то квазинаучная история – ты складываешь некоторый паззл, документ, состоящий из нескольких.

То есть это каталог?

Иван Лунгин: Да. Разрезанность, секвенция, где эти части по отдельности, и одновременно что-то целое, и что-то, что мы можем сложить в маленькую стопочку. Это документ. Может быть, это больше всего напоминает странным образом (Господи, прости) фотографии из моргов.

"Чёрные мешки" Ивана Лунгина
"Чёрные мешки" Ивана Лунгина

Судебно-медицинские карточки с фрагментами частей тела. Маленький оловянный солдатик на фотографии воспринимается, как будто это огромная скульптура.

Иван Лунгин: Я хотел выставить сами объекты, но они настолько маленькие, что здесь перевод их в масштаб соответствует человеческому. В расплавленной игрушке мы видим исключительно сломанную игрушку, а здесь можем увидеть себя. Это превращается в зеркало. У меня работа незаконченная была: "Черные мешки". Это человеческие силуэты со складками. То, что мы увидели в первые месяцы войны, после 24-го: вот эти мешки, мешки, мешки... Это была вторая часть работы.

Это была еще и работа судебных медиков в Буче, переосвидетельствование. В твоих работах это еще и как будто погребальные складки древнеримских или древнегреческих скульптур.

Иван Лунгин: Это и христианская иконография. Возьмем всю скульптуру христианскую: Cristo velato ("Христос под вуалью"), и так далее. Это человеческий образ, скрытый тканью. В данном случае полиэтилен.

На твоём Facebook появились обожжённые черные фигурки. Здесь мы их видим уже как зафиксированные, твердые скульптуры. Но сначала они были фрагментарно обожжены.

Иван Лунгин: Изначально была мысль, что они будут обожжены все. Они все в лежачих позах. И поставлены на ноги здесь. То есть на самом деле они все лежат.

Выглядит это так, как будто они стоят на маленьких постаментах.

Иван Лунгин: И в довольно нелепых позах, надо сказать, потому что это в основном именно лежачие позы. Что до обжигания, это же часто использовалось и в скульптуре, и в архитектуре деревянной: обжигание досок. Это увековечивание. Они становятся гидрофобными. Это не придание им бессмертия, но, по крайней мере, удлинение их жизни.

эти руки из Бучи

Как образ мертвого человека, который врезается в память. Он врезается в память не просто на время, а чтобы его закрепить, чтобы он продолжал жить в какой-то мере. Это сгоревшие люди. Здесь, может быть, один элемент есть, который я взял из тех вещей, которые мы видели, происходящих в Украине. Тут труп человека, застреленного в Буче, со связанными руками за спиной. Вот эти связанные руки – это единственный, наверное, элемент, который нечаянно появился, я его не продумывал. Но я потом увидел, что эти руки оттуда, эти руки из Бучи.

Серия Ивана Лунгина
Серия Ивана Лунгина

Тут есть один странный персонаж, который стоит как памятник Ленину, из мира советской монументальной пропаганды.

Иван Лунгин: Да, только кепки не хватает.

И у него квадратная голова. А какие-то похожи на древнеславянские скульптуры.

Иван Лунгин: На египетскую и на греческую архаику. Это первый скульптурный проект у меня, я никогда до этого не вырезал по дереву. То, что я могу сделать, – это примерно то, что могли сделать архаичные скульпторы в Древнем Египте или в Древней Греции.

Из серии Ивана Лунгина "Разбитые тарелки"
Из серии Ивана Лунгина "Разбитые тарелки"

Поговорим о разбитых тарелках. Это самая эмоциональная и понятная часть выставки. Это тарелки, на которых изображены многоэтажки, они разбиты. Они склеены, но они разбиты, как будто это тарелки в тире, как будто по ним стрелял какой-то гнусный великан, который разрушает эти дома. У зрителя возникают и картины Харькова разрушенного, и картины Мариуполя разрушенного, и картины еще многих украинских городов, которые бомбардировкам подвергались.

Иван Лунгин: Это действительно самая простая метафора на выставке, самая понятная. И самая эмоциональная, потому что тарелка должна быть целой, посуда должна быть целой, мы привыкли к этому. А здесь... В каждой тарелке – образ дома. А тарелка является образом дома по своей сути. Ужасная история про эту серию, про закольцованность вещей в нашей жизни и про эхо, которое до нас доносится. Чтобы не использовать готовые образы зданий, я залез в Google и напечатал там советские постройки 1950-1970. Нашел несколько картинок, обработал их, напечатал их на тарелках, разбил тарелки. И вдруг до меня дошло, что 5 из них – явно из одной книжки. Мне стало интересно, что за книга.

ровно эти здания – сейчас их бомбят, их уничтожают, смерть в каждом углу

Когда я нашел целиком отсканированную страничку и прочитал, что было написано, у меня физически задрожали руки, я покрылся холодным потом, потому что внизу страницы было написано... дату точно не помню, но там было написано, положим, "1973 год, "Гипроград", Харьков". Это произошло через 5 минут после того, как я тарелки эти разбил. И я понял, что ровно эти здания – вот сейчас их бомбят, их уничтожают, там смерть в каждом углу. Я не мистик, но здесь волей арифметических представлений сложилось так, что я изобразил ровно те здания.
Разбитая тарелка дома... Любая мелочь... Как пришли эти фигурки? Это полено, которое было обуглено. Как пришли эти тарелки? Это разбитая тарелка, которую я собрал на совок и начал выкидывать. И вот это дзинь-дзинь-дзинь в помойном ведре... Я ее достал из помойки и нарисовал на ней домик. И дальше начал делать это все.

Работа Ивана Лунгина
Работа Ивана Лунгина

Какой следующий был ход?

Иван Лунгин: Вышивание крестиком.

Это фактически графика. Чуть больше формата А4 листок. И если ты близко не подходишь, тебе кажется, что это просто тушью нарисовано.

Иван Лунгин: Сначала мы особо не понимаем что, а потом видим, что это крестики и спроецированная от них тонкая тень того же крестика. И они превращаются на некоторых холстиках в кляксы. Это такие образы пополняющихся анонимных кладбищ.

А еще они похожи на стаи птиц, которые летят по небу, или на облака. Средняя часть этой композиции напоминает тюрьму, потому что они внезапно начинают складываться в решетку, эти крестики. Но в конце концов они как-то развеиваются, уменьшаются, как будто птицы над Римом. На самом деле это ткань и вышивка.

Иван Лунгин: Вышивка крестиком. И в этом случае буквально крестиком.

Тут несколько метафор. Но, тем не менее, первая структура этой серии всем понятна.

Иван Лунгин: Да, это крест.

Христианский крест, могильный крест.

Иван Лунгин: Это кладбище. Простые метафоры, которые могут становиться многогранными. На самом деле методика вышивки общая, она существует везде. Меня спрашивали: "Это потому, что украинская вышиванка?". Но в Латвии чувствуется, что вышивка – национального характера вещь, дорогая сердцу латышей. Многие подходят и рассматривают это с особым интересом. Вышивка существует и в Бельгии, и во Франции, и в Украине, и в Латвии.
Это еще и усилие в работе. Каждая эта вещь в каком-то смысле музыкальная, это импровизация. Я начинаю с нуля, нет наброска, иголку не вытащишь, а стежок – ты не можешь ошибиться. Каждый раз это новый, странный узор.

Серия художника Ивана Лунгина
Серия художника Ивана Лунгина

Последний сюжет. Большая картина, состоящая из фрагментаций, из 9 почти одинаковых.

Иван Лунгин: Это образ зажженной спички. Антропоморфное такое явление. Я курю, пользуюсь спичками. Несколько месяцев назад я закурил, смотрю на горящую спичку у меня между пальцев – и я понимаю, что она превращается в маленький трупик с головой, с тонкой шеей, изогнутой. Трогательный, ужасный, непоправимый момент умирания и невозвращения.

Просто целый строй спичек. Или кладбище спичек. Или демонстрация спичек. Спички полусгоревшие. И у каждой из них свой характер. Они действительно антропоморфные, склоняются в разные стороны. Кажется, что у них даже какое-то выражение лиц.

Иван Лунгин: Между какими-то – диалоги. Такая очередь странная.

Это вещь с серым фоном, с белыми телами спичек и с черными, обгоревшими верхушками – строгая и печальная картина. Среди них есть совсем маленькие. И думаешь о них, что это, наверное, дети, которые сгорели слишком рано.

Иван Лунгин: Маленькие человечки.

Работа Ивана Лунгина
Работа Ивана Лунгина

Вернемся к трудностям работы, к возможностям художника из России высказываться. Ты уехал из России вскоре после начала спецоперации.

Иван Лунгин: В конце мая прошлого года.

Чем должен заниматься русский художник, и должен ли он молчать? Мы начали говорить, что не только после Освенцима можно писать стихи, но, как говорит нам история, их можно писать и во время Освенцима.

Иван Лунгин: Необходимо.

Сохранились дневники людей, которые были найдены после освобождения Освенцима. И другие документы, которые говорят, что люди, находящиеся в крайне критической ситуации, были способны на то, чтобы рефлексировать, и даже заниматься искусством. А если рассуждать о русских, которые находятся в странной истории идентификации, если сравнивать со Второй мировой войной и говорить, что граждане фашистского режима (извините, что я так формулирую), не имеют права на высказывания, то мы знаем опыт Себастьяна Хафнера, знаменитую книгу "История одного немца", где он пишет с точки зрения немца, который сопротивлялся режиму.

Иван Лунгин: Мы знаем многих других художников. Ты ежедневно сталкиваешься с этой парадоксальной мыслью: могу ли я... Я считаю, что я должен. Я считаю, что это долг человека: не забывать. А не забывать я могу именно таким способом. Не буду я цветочки сегодня рисовать. Не буду я говорить об абстрактных вещах сегодня. Я могу говорить только об одной вещи.

– Думаю, что это еще и долг перед погибшими.

Иван Лунгин: Это память. Это мой способ, это мои молитвы, образно говоря, мой способ помнить этих людей, вспоминать их всю жизнь, ставить эти крестики.

И помнить, чья вина и ответственность за их смерти.

Иван Лунгин: Да.

Серия Ивана Лунгина, фрагмент
Серия Ивана Лунгина, фрагмент

Продолжим разговор с Максимом Боксером, галеристом, куратором, коллекционером, автором московского проекта “Перелетный кабак”, который сочетал две выставочные площадки, книжный магазин, выступления музыкантов и арт-дискуссии. Сейчас проект закрыт, а его автор с начала вторжения России в Украину перебрался в Ригу. Максим – создатель и куратор популярного ресурса “Шар и крест”, который во времена пандемии давал возможность художникам продавать работы и обмениваться ими. Это была международная площадка, где встречались авторы из Украины, Беларуси, России и других стран. Разговор происходит в исторической ситуации, которая поставила новые вызовы.

Итак, возможность высказываний или их невозможность. Любой деятель культуры родом из России оказывается под сомнением: зачем ты это говоришь?

Максим Боксер: Имеешь ли на это право.

Имеешь ли ты на это право на фоне того, что твоя страна бомбит Украину.

Максим Боксер: Кто-то не может сказать ничего, до сих пор находится в ступоре. Кто-то не может не работать и работает, подсознательно или сознательно его творчество отражает его состояние, его мысли. А кто-то, может быть, еще скажет свое слово. Это больше относится, наверное, к литературе, появится, может быть, чуть позже. Но так или иначе такие моменты истории отражаются в искусстве, мы знаем массу примеров.

я думаю не только о русских, я думаю об украинских художниках

Хотелось бы помогать художникам, хотя бы предоставив им возможность донести свое высказывание до людей. Я думаю не только о русских художниках, сменивших локацию, я думаю об украинских. Я понимаю, что это очень сложно. О молодых латышских художниках, и о неком возможном диалоге между всеми. В произведениях и в творчестве этих художников я вижу этот диалог. Можно попробовать его каким-то образом показать.

А не будет много сложностей? Например, когда украинцы говорят: "Мы не будем выступать вместе с русскими". Если такой культурный проект осуществляется, обычно серьезная волна критики это сопровождает.

Максим Боксер: Разумеется, я об этом думаю, но мне кажется, что только искусство спасает мир. От каждой эпохи остается, в общем-то, только искусство в истории. Я не собираюсь заниматься спекуляциями вокруг риторики, которая возникает по понятным причинам, а лишь стараться показать произведение.

только искусство спасает мир

И это уже воля и выбор художников, которые мне нравятся, участвовать или нет. Высказывание может быть даже в каких-то не имеющих отношения к ситуации произведениях. Возможно зарождение какого-то стиля на сломе эпох, как в начале ХХ века появляется футуризм. Или появляется немецкий экспрессионизм.

– ...буквально на руинах Первой мировой войны возникает это мощное движение. Есть исторические примеры, когда люди в подобных ситуациях работали.

Максим Боксер: Я имею в виду художников-эмигрантов, конечно. Это и первая волна эмиграции из России, это была волна эмиграции из Германии начиная с середины 30-х. Сейчас вряд ли это сравнимо, но, тем не менее, об этих аналогиях говорить можно.

В этой выставке я вижу единство высказывания графического, исторического, но для меня это еще и политический жест. В классическом европейском понимании того, что такое политика: она входит в ткань искусства, даже если художник не ставит задачи сделать актуальное высказывание.

Максим Боксер: Здесь есть отражение времени, трагизма, но в то же время эта выставка дает надежду. При всей сложности и оголенном нерве она очень позитивная. Важно показать эту историю в Риге, это красивый и многострадальный город. Мне кажется, что люди должны почувствовать наше отношение, в этом одна из важных задач. Я должен что-то сделать, и я рад, что могу это сделать здесь: для рижан, для тех, кто переехал в Ригу, для тех, кто путешествует через Ригу.

Максим Боксер перед началом развески
Максим Боксер перед началом развески

Подкаст "Вавилон Москва" можно слушать на любой удобной платформе здесь. Подписывайтесь на подкасты Радио Свобода на сайте и в студии наших подкастов в Тelegram.

Партнеры: the True Story

XS
SM
MD
LG