Джованни Гуайта – итальянец и еще православный монах и священник церкви в самом центре Москвы – в храме Святых бессребреников Космы и Дамиана в Шубине.

Около двух лет назад его имя появилось в новостях – во время массовых протестов в Москве Гуайта впустил в церковь людей, пытавшихся укрыться от ОМОНа.

Эту историю ему припомнили нынешней весной, когда на православном телеканале "Спас" один из гостей, бывший сотрудник МВД, крайне резко отозвался о Гуайте и нескольких других священниках за их проповедь милосердия.

После передачи, впрочем, Гуайта получил множество слов поддержки от прихожан.

Несколько дней из жизни священника – в фильме Андрея Киселева.

Вера

Джованни Гуайта 58 лет, он родился на Сардинии в Италии в католической семье. Он рассказывает, что был очень религиозным ребенком, и очень рано, уже с четырех лет, хотел стать священником: "Я спросил маму – помню, мы шли по улице, – если вдруг священник заболеет, могу я вести службу? Мама ответила: "Думаю, да, – и спросила: – А как ты будешь проповедовать?" Я сказал: "Наверное, с этим я справлюсь, а проблема в том, что не достану до престола…" Я был маленький и помню, как смотрел на престол снизу, и мне он казался невероятно высоким".

В 7 лет, продолжает Гуайта, в школе им задали сочинение "Кем ты хочешь стать, когда вырастешь", и он написал: "Хочу стать священником и обязательно стану" и даже нарисовал себя в церковных облачениях, с потиром (чашей для богослужения. – Прим. РС), хотя никогда не умел рисовать, и поставил дату. Много лет спустя мама Гуайта приехала в Москву на его рукоположение и привезла с собой то сочинение.

При этом, рассказывает иеромонах, в подростковом возрасте у него "был кризис" и он решил, что он атеист: "Я задавал себе много вопросов и не мог найти ответов – почему Бог ничего не делает, когда бывают катастрофы; почему есть несправедливость, богатые и бедные, есть безработные и люди, которые не могут свести концы с концами. Я из состоятельной семьи, но видел в школе мальчиков и девочек, у которых не было ничего. Почему умирают дети – и Бог ничего не делает".

Возвращение к вере Гуайта описывает так: лет в 14 он отдыхал с семьей в горах, по соседству в палатках жила молодежь постарше, "веселые, пели под гитару, сидели вокруг костра", и по их разговорам он понял, что они верующие. Это было неожиданно, юный Гуайта думал, что верующей молодежи не осталось, вера только для стариков. Среди ребят был парень в инвалидной коляске (после аварии) лет двадцати. Он водил машину, играл на гитаре, плавал – и Гуайта восхитился его присутствием духа, но спросил, как он может верить в Бога после такого несчастья. Тот спросил в ответ, читал ли подросток Евангелие.

Он не читал – только слушал, как читали его в храме во время службы. Дома нашел Библию и стал читать – запоем, как он рассказывает, – и ему показалось, что тут он может "найти ответы, которые не мог найти ни у кого".

Сейчас Гуайта порой приходит в один из московских детских хосписов – рассказывает о христианстве, поддерживает родителей. "Вам Господь доверяет этого ребенка, вы даете ему почувствовать любовь Бога, ничего не может быть важнее", – говорит он одной матери. Насколько можно, пытается утешить умирающих детей. Почти ничего тут нельзя сказать в утешение, признает иеромонах и вспоминает беседу с одним подростком незадолго до его смерти: "На вопрос "почему я умираю" нет ответа. Мы не знаем, почему умирает праведник, невинный человек. Но мы знаем одно: Иисус Христос был единственным безгрешным и умер позорной смертью на кресте. Мало того что его осудили римляне, предали фарисеи, бросили его же ученики – самое страшное другое: когда он был на кресте, он вдруг почувствовал, что бросил его и Отец. Последние дни перед смертью в беседах с учениками Иисус много раз говорит: "Придет время, когда вы меня бросите, но я не один, Отец со мной". Подчеркивал, что он и Отец – одно. Но на кресте он кричит: "Боже мой, для чего Ты меня оставил?" Это единственное место в Евангелии, где Христос называет своего Отца не Отцом, а Богом, не чувствует его рядом. Это было единственное, что я мог тогда ответить этому подростку: "Я не знаю, почему ты умираешь, но знаю, что Иисус Христос также умер и также себе задавал этот же вопрос. Он прошел через все это для того, чтобы быть рядом с тобой сейчас, когда ты сталкиваешься с этим вопросом".

Монах

Еще студентом в Швейцарии, когда ему было порядка 20 лет, Гуайта решил стать монахом: "Читая Евангелие, понял, что хочу принадлежать только Господу и чтобы мне ничего не принадлежало, кроме самоотдачи Ему".

Отец Иоанн – монах в миру: "Человек может посвятить себя Господу и жить монашеской жизнью, но в светском обществе".

"Сомнений не было, но были трудности, монашеский путь – трудный путь. Мне, как любому человеку, нужен кто-то рядом, я хотел бы иметь своих детей. Отсутствие жены трудно не столько с точки зрения физиологической, сексуальной, сильнее то, что иногда чувствуешь, как очень нужен человек рядом, спутница жизни, с которой можешь поделиться всем. Такого рода сложности бывали. С детьми я имею дело постоянно, раз в месяц служу детскую литургию, часть моего служения как священника – детский хоспис, дети болящие, даже перед смертью. С детьми я общаюсь постоянно, это не мои дети, но, может, все мои в каком-то смысле".

Иеромонах говорит, что у него очень интенсивная социальная жизнь, множество друзей: "Мне кажется, Господь дает полноценную жизнь".

СССР

В Швейцарии Гуайта изучал русский язык, поскольку до этого, "в подростковом кризисе", много читал Достоевского в переводе – и захотел читать в оригинале. В 1985 году он приехал в Советский Союз, в Ленинград, на стажировку как студент-русист – "через неделю после того, как Горбачев стал генсеком". На следующий год он приехал на стажировку в Москву и вспоминает, как тогда все заговорили об "ускорении, перестройке, демократизации и гласности". Рассказывает, что даже сдавал экзамен по материалам 27-го съезда КПСС – по предмету "страноведение": "Была комиссия, я сказал, что ваша страна пошла по пути демократизации, это подразумевает, что будет многопартийная система. Тут комиссия напряглась, сказала "достаточно, достаточно" и поставила зачет".

Другая история того времени: Гуайта написал работу о религиозном подтексте фильмов Андрея Тарковского, и его, молодого итальянского студента, пригласили в Дом кино на чтения о творчестве кинорежиссера, где он рассказывал "об архетипах смерти и воскресения Христа, а советские кинематографисты не так уж часто говорили о вере", цитировал статью о Тарковском известного советского критика – и полемизировал с ним, а потом обнаружил, что известный кинокритик присутствует на чтениях, их познакомили, и тот сказал: "Я-то с тобой согласен, но ты можешь говорить о Христе, а я-то не могу".

Мень

С конца 1980-х Гуайта почти постоянно жил в СССР (а потом в России), и тогда же познакомился с отцом Александром Менем: "Мой друг работал в "почтовом ящике", то есть на секретном предприятии, и хотел крестить дочь, но не мог это сделать в храме, потому что были бы неприятности на работе. Пригласили отца Александра Меня домой".

Гуайта рассказывает, что заинтересовался православием еще в Швейцарии, где ему – в преддверии тысячелетия крещения Руси – курс истории Русской православной церкви читал Никита Струве, потомок первой эмиграции (внук Петра Струве. – Прим. РС). Уже тогда он слышал и об отце Мене, а после знакомства стал ездить в его храм в Пушкине и называет его выдающимся человеком: "В последние годы жизни он выступал в Москве, его приглашали дома культуры, даже на какие-то заводы говорить о русской религиозной философии, о вере. За год до смерти Первый канал советского телевидения предложил ему вести телепередачу в течение 20 минут – о чем угодно, но не используя слово Бог и не называя имени Иисуса Христа. Он согласился, и это была блестящая проповедь. Отец Александр мог говорить о вере, даже не называя Бога. Он говорил в рясе с крестом, поэтому понятно было, что он имел в виду".

Западный православный человек

О переходе из католичества в православие Гуайта рассказывает, что это было следствием интереса к русской культуре. Он жил в России, читал о православии, стал заходить в храмы во время службы – и в какой-то момент понял, что для него "православие не просто часть русской культуры, но часть его самого": "Самый подходящий пример – с русским языком. Когда я приехал, я очень плохо говорил и всегда думал по-итальянски, а со временем заметил, что уже думаю по-русски, сам с собой разговариваю по-русски, сны снятся по-русски. Процесс завершился, язык вошел в мое подсознание. В каком-то смысле у меня то же было с православием, в какой-то момент я понял, что это чрезвычайно важная вещь для моей личной жизни".

На вопрос о том, осталось ли в нем что-то от католика, иеромонах отвечает, что с церковной точки зрения он полностью православный, но при этом есть "другое измерение": "Католики и православные близки между собой по сравнению с другими христианскими церквями. Протестантизм богословски – гораздо дальше от православных и католиков. Парадокс: западные люди могут быть католиками или протестантами, но они близки с точки зрения культуры и могут найти общий язык в том, что касается жизни, понятий вроде справедливости и многого другого. У католиков и православных – наоборот. Они ближе протестантам с точки зрения учения, но фактически все православные – не западные люди. Я являюсь чадом и иереем Русской православной церкви, юридически только она имеет надо мной власть, но я не перестаю быть западным человеком, и поэтому, хоть я и православный, мир воспринимаю внутри скорее западных культурных категорий. Например, это касается того, как человек себя позиционирует по отношению к государству или понимает свои права и обязанности. Западный человек себя позиционирует как партнера во взаимоотношениях с государством: я должен что-то государству, обязан соблюдать законы, но государство что-то должно мне, я могу требовать отчетности от государства.

Так же и с работодателем: я имею право на отпуск и чтобы мне вовремя платили зарплату, это мое право, я не должен благодарить за это работодателя. Я, начиная с 1988 года, работал в Советском Союзе переводчиком в государственном издательстве. Я переводил много художественной литературы с русского на итальянский. Сказки народные, сибирские, много детской литературы – Маршака, "Денискины рассказы", "Старика Хоттабыча". Советская детская литература очень хорошая, очень светлая. И тогда, первые годы моей жизни здесь, меня шокировало отношение моих коллег к государству. За все надо было благодарить. Допустим, возвращаюсь из отпуска – и обязательно должен подарить бутылку коньяка или коробку конфет начальнику или заведующему отделом кадров, "так принято". Я такие вещи не очень понимал. С какой стати? Я обязан работать, а тот обязан мне платить – очевидная вещь. Но в советское время это было не так, и я бы сказал, до сих пор многие люди себя так позиционируют. Скажем, не принято в России, чтобы гражданин требовал от государства отчетность, а для меня как западного человека это нормально. Поэтому тут есть разница: я православный человек, клирик Русской православной церкви, но западный человек по культуре".

"Православный, русский человек по-другому, не как западный, понимает субординацию”, – говорит Гуайта, но подчеркивает, что его эти культурные отличия очень интересуют, и приводит русской пословицу "Со своим уставом в чужой монастырь не лезь".

Доктрина

В недавно изданной книге "Монах в карантине" Гуайта пишет, что на уровне работы с людьми у православного священника больше свободы, чем у его католического коллеги, – он менее зависим от инструкций. В интервью он объясняет: "Я глубоко убежден, что православие – намного более открытая и "прогрессистская" вещь, чем католичество, во многих отношениях. Священник в православии как врач, церковь – как лечебница. Мы все приходим в церковь как болящие люди, чтобы получить лечение. Но первое, что должен делать болящий человек, – это признать себя болящим, пока ты говоришь "нет, нет, я здоров", выздоровление не начинается. Важно доверять врачу. А врач имеет дело не с абстрактными заболеваниями, а с болящими людьми. То же самое священник. Скажем, врач знает: для лечения какой-то болезни нужны антибиотики, но при этом знает, что у конкретного человека – аллергия на них. Значит, в данном случае он не может прописать антибиотики и должен найти другие лекарства. Священник имеет дело не с абстрактными грехами, а с грешниками, которые имеют свою историю, свое прошлое, свои раны, поэтому для каждого конкретного случая священник должен понять, какое лечение подходит. Это характерно для православия гораздо больше, чем для католической традиции, потому что католики – западные люди, и есть инструкция, где все прописано".

Гуайта приводит в пример разводы: разводы запрещены и у католиков, и у православных, "потому что об этом говорит Господь в Евангелии", но есть исключения в случае прелюбодеяния. Православная церковь, говорит он, не одобряя развод, рассматривает каждый случай отдельно и может в исключительном порядке не только разрешить людям разойтись, но и позволить невиновному в прелюбодеянии супругу вступить еще раз в брак и даже венчаться. В католической церкви все строже. Другой пример разницы в пастырском окормлении – использование презервативов. Католикам нельзя их использовать ни в коем случае, православная церковь "рассматривает каждый отдельный случай, дает общие указания, но считает, что взрослые люди, которые свободно выбрали друг друга, должны сами нести ответственность за свои поступки, в том числе относительно телесной жизни".

При этом про аборты иеромонах говорит, что в этом отношении, как и в отношении других базовых вещей, мнение церкви вряд ли изменится: если считать, что власть над жизнью имеет только Бог, не только матери не принадлежит жизнь ее ребёнка, но каждому человеку его жизнь не принадлежит – поэтому считаются грехом самоубийство и эвтаназия. Это важная тема для Гуайта: "Часть моего священнического служения – в детском хосписе. Там есть перинатальное отделение, когда еще до рождения ребенка известно, что у него могут быть серьезные проблемы со здоровьем. Чаще всего врачи советуют аборт, но в хоспис обращаются родители, которые не хотят делать аборты, даже когда известно, что ребенок может не выжить или прожить совсем недолго. Родители просят, чтобы ребенок был крещен за эти несколько дней, иногда часов или минут, пока он жив. Тогда я еду в операционную и жду, когда совершается кесарево сечение, и иногда мне сразу передают ребенка после родов. И для меня ценность человеческой жизни, даже когда она длится несколько минут, самоочевидна. Этот опыт меня абсолютно в этом убеждает, и это не только религиозное убеждение – разумеется, я православный человек и клирик, и мнение церкви очень важно, но это для меня на уровне жизненного опыта: видя жизни детей, которые могут продлиться несколько минут, я понимаю, что нет ничего важнее жизни, и никто из нас не имеет власти над ней, даже над собственной, что уж говорить об аборте, эвтаназии или убийстве. Есть вещи, в которых церковь не должна идти на компромисс, когда это касается базовых понятий. А во всем остальном – церковь живет в миру, имеет дело с конкретными людьми и должна с ними вести диалог".

Священник

В 1990-х Гуайта преподавал итальянскую литературу в московских вузах, позже занимался переводом православной литературы на итальянский, а в 2010-м принял священный сан, так как, по его словам, считал, что в качестве клирика в своем монашеском служении может принести больше пользы – подобно тому как приносят пользу люди светских профессий вроде преподавателей или хирургов, если понимать их работу как служение.

Гуайта рассказывает историю о священнике Георгии Чистякове, который в свое время был его духовным наставником. Тот как-то в ответ на вопрос, почему принял сан, сказал, что сомневался, но когда ему 9 сентября 1990 года сообщили об убийстве отца Меня, все сомнения отпали, он решил стать священником, чтобы "насколько сможет, продолжить дело отца Александра". Когда подобные сомнения мучили Гуайту, он собирался посоветоваться с Чистяковым, но выяснилось, что тот только что умер.

Гуайта называет себя в шутку церковным гастарбайтером и рассказывает, что несколько лет назад некоторые прихожане, даже на исповедях, выражали недовольство наплывом рабочих из бывших союзных республик, "понаехали", но что он отвечал, что тоже иностранец и что Иисус Христос в Иерусалиме был для всех как мигрант из бедной провинции, говорил с акцентом.

Недавно рукоположенному священнику приходится усваивать на практике множество вещей, литургический быт. Про исповедь иеромонах рассказывает: "Для священника очень важно научиться выслушивать до конца человека, дать человеку все высказать, что он хочет, и по возможности не давать ответы, а искать их вместе с человеком. Слишком просто давать ответы из собственного опыта, высказывать свое мнение, но это не совсем кстати. А когда ты вместе с человеком сопереживаешь его проблемы, иногда трагедии, то часто бывает, что сам человек приходит к правильным выводам. Я всегда стараюсь на исповеди не давать готовые ответы, я не психоаналитик, а священник, это другое". По его словам, священник должен через себя пропускать истории кающихся, будучи как бы свидетелем, сопереживающим человеку, "это требует огромных ресурсов психологических, но я глубоко убежден, что когда Господь к чему-то призывает, он всегда дает необходимые силы".

В ремесле священника замечательно то, что он должен общаться абсолютно со всеми, говорит Гуайта, на исповеди пенсионерка может переживать, что ей вовремя не заплатили пенсию; у парня, которого девушка бросила, – настоящая трагедия, кто-то не может выйти из наркозависимости. На вопрос о состоятельных людях, которые жертвуют церкви в качестве покаяния, Гуайта отвечает, что в православной церкви никогда не было индульгенций: "Настоящее покаяние означает изменение поведения. Человек осознает, что сделал что-то неправильно, останавливается и коренным образом меняет поведение – без этого нет покаяния. Бывали случаи, когда человек не понимал, что он должен просить прощения не только у Бога, но и у тех, кого обидел. Надо устранять то зло, которое сделал. Человек, допустим, оклеветал другого. Недостаточно просить у Бога прощения, надо просить прощения у человека, которого оклеветал, и затем восстановить его образ перед теми, в присутствии которых ты говорил неправду. Если вы мне дали машину и я совершил ДТП, я не могу просто извиниться, надо еще восстановить и отремонтировать машину. Это важный момент в покаянии. Человеку, который неправильно взял какие-то деньги в наследстве, пришлось сказать: "Вы должны вернуть их родственникам".

Человеку, который собирался совершить самоубийство, Гуайта сказал, что не может принять его покаяние, потому что покаяние – это понимание, что нужно изменить свое поведение, и если человек с таким намерением пришел на исповедь, он не должен самоубийства совершать. Гуайта говорит, что не мог бы прогнать с исповеди даже человека, который совершил убийство или собирается совершить: "Такое было, между прочим: пришел человек поговорить об этом, я ему сказал, что не могу принять его, потому что он этот грех еще не совершил, но что я ему советую этого не делать". "Бывают самые разные ситуации: женщина, которая намеревается сделать аборт, подросток, который вдруг осознал, что он гей, и приходит скорее за советом, чем на исповедь". Иеромонах всем советует в качестве первого шага принять себя, не считать себя уродом, ошибкой природы, "такой человек может работать над собой", и осторожно переходит к уже упоминавшейся концепции греха как болезни, и церкви как лечебницы: "Мы все выздоравливаем, абсолютно здоровых людей не бывает".

История с протестом

В приходе Космы и Дамиана довольно много молодежи, есть специальная литургия для детей, есть подростковый клуб. Молодежная община пополнилась после случая, когда Гуайта открыл двери для спасавшихся от ОМОНа участников акции протеста летом 2019 года – некоторые из ребят, укрывшихся в храме, и их родители потом вернулись поблагодарить, кое-кто начали ходить в церковь, а один молодой человек теперь помогает алтарником.

О той истории отец Иоанн рассказывает, что храм оказался в центре событий в силу "географического расположения" – рядом со зданием мэрии (Моссовета, называет он по советской традиции), около которого проходила манифестация против отказа регистрации кандидатов в городскую думу: правоохранительные силы спускались по переулку, были "жесткие сцены задержания", свидетельствует Гуайта, и окруженные манифестанты, пытаясь избежать насилия, стали перебираться через довольно высокую ограду в церковный двор: "Я боялся, что кто-то может упасть, мы стали рядом, чтобы им помочь, я понимал, что речь идет о физическом спасении этих людей. Я считаю долгом не только священника, но даже просто человека, гражданина – помогать, когда есть серьезная опасности для человека... Если человек пришел в храм, священник должен его принять, а попал ли он в храм через двери или через забор, не имеет никакого значения для священника".

"Я обратился к ребятам, девушкам, сказал: "Это территория храма, можете остаться сколько хотите, главное не забывайте, что это храм". Потом сказал: "Раз вы в храме, мы здесь по большей части молимся, часто о мире; с учетом того, что происходит в городе, я вам предлагаю помолиться о мире – те, кто захочет". Наверное, больше половины вошли в храм. Они не очень знали, как себя вести, явно большинство было невоцерковленных людей, но простояли, пока я совершал молебен об умягчении злых сердец. Я проповедовал, что любить друг друга означает уважать другого, даже когда твои убеждения расходятся с его убеждениями".

Интересно, что тем же вечером в храм пришли омоновцы, которые весь день простояли под палящим солнцем, попросили умыться, попить воды, рассказывает Гуайта: "Я их принял так же, как и за несколько часов до этого манифестантов. А еще через неделю во время другой манифестации несколько омоновцев из оцепления снова вошли в храм и о чем-то попросили. Я спросил, верующие ли они, они сказали, что православные, я тогда им напомнил, что для православного человека насилие всегда серьезный грех, и сказал: – Как и вы, я человек подчиненный, у меня есть начальство, я понимаю, что означает выполнять приказ. Но делать это можно по-разному, совсем необязательно это делать, применяя насилие. Они слушали, правда, я видел, что они стесняются, не смотрели мне в глаза, но все-таки слушали. Мне кажется, любой священник поступил бы так же".

Политика

В ответ на вопрос о взаимоотношении церкви и политики Гуайта делает длинный исторический экскурс:

"В церкви есть, естественно, последствия советской эпохи, но есть и более древние вещи, которые относятся, скорее, к Византии. В ней была определенная сакрализация светской власти. На Западе по историческим причинам это было не так. После падения Древнего Рима Византия просуществовала еще тысячу лет, и в ней бок о бок были император и патриарх. В Риме императора не было с 5-го века, а императоры появившейся затем Священной Римской империи германской нации были далеко, и потому папа часто играл и светскую роль, имел политическую власть – это то, что называется папоцезаризмом. А в Византии случилось наоборот: от того, что император и патриарх были рядом друг с другом, император считался епископом внешних дел церкви – так себя назвал уже Константин, потом Юстиниан и далее все императоры, – то император созывал соборы, иногда выбирал патриарха или мог его сместить, мог высказывать свое мнение о вероучении: это – правильно, это – ересь. Это противоположное явление, когда император имеет еще сакральную власть, называется цезарепапизм. Последствия обоих перекосов есть до сих пор, в католической и в православной церкви, на Западе и на Востоке. Надо еще иметь в виду, что православные церкви – национальные, и для любой национальной церкви всегда существует искушение считать себя в каком-то смысле государственной церковью. Во всяком случае она оказывается намного ближе к государству, чем католическая церковь, которая даже своим самоназванием подчеркивает тот факт, что она вселенская и ни с каким народом и правительством себя не отождествляет. Восточной церкви намного труднее в этом отношении. В первые века истории православной церкви сформировалось понятие "симфонии", сосуществования государственной светской и религиозной власти. Но в результате арабских, турецких завоеваний все православные церкви оказались на территориях антихристиански настроенных империй – все, за исключением Русской церкви. В 16-м веке появилась теория "Москва – Третий Рим" (после того как в 15-м веке царь Иван Великий создал прообраз нынешнего российского государства. – Прим.). Считалось, что российское государство – христианская империя, отсюда и название: царь, цезарь, христианский император – и рядом с ним митрополит московский, а потом уже и патриарх. Но в 18-м веке Петр Первый упразднил патриаршество, и со стороны государственной власти началось унижение церкви. 200 лет Русская церковь существовала без патриаршества. Только после падения монархии в 1917 году собор Русской православной церкви восстановил патриаршество, был избран патриарх Тихон, но тут произошла большевистская революция и началось новое унижение церкви, намного более серьёзное: десятки, сотни тысяч мучеников, которые за веру были расстреляны или сосланы в начале советской власти в 30-е годы. Русская церковь оказалась в империи, которая во всеуслышание заявила о том, что Бога нет. В первые годы советской власти церковь была почти вся в подполье. Отец Александр Мень был крещен в "катакомбной церкви", которой официально не существовало, богослужения служили где-то на дачах, на квартирах, в домах – не в храмах. Потом, в годы Второй мировой войны церковь смогла выйти на очень скромное, но все-таки официальное существование и последующие десятилетия жила официально в советском государстве, можно сказать, на птичьих правах – то есть имела право существовать, но абсолютно не должна была лезть в политику. Священники даже боялись проповедовать – вдруг проповедь воспримут как нечто политически ориентированное, тогда могли быть проблемы".

Так или иначе, продолжает Гуайта, "церковь волей-неволей должна найти способ сосуществования с любой государственной властью. Но это не означает, что церковь должна одобрять все, что власти делают. Часто говорят, что церковь не может воспитывать бунтарей. Это правильно, конечно. "Всякая власть от Бога", на это место из послания апостола Павла к римлянам часто ссылаются, чтобы показать – раз всякая власть от Бога, то все власть предержащие – от Бога, но это не совсем так. От Бога – сама власть, институт власти, потому что Бог безусловно не одобряет хаос. Но когда люди, которые имеют политическую власть, поступают неправильно, их действия противоречат христианству или даже элементарным понятиям человечности, церковь ни в коем случае не может это одобрять. Если правоохранительные органы, судебная система, государственная власть нарушает свои же законы, церковь имеет ответственность на это указать". На возражение, что этого не происходит, Гуайта говорит, что "иногда происходит, может быть, не сплошь и рядом", и приводит в пример принятые в 2000 году Собором Русской православной церкви "Основы социальной концепции РПЦ", в которых говорится, что существует даже институт гражданского неповиновения, когда граждане могут отказаться соблюдать закон в случаях, когда действия властей противоречат базовым понятиям человечности.

Вопрос о том, может ли священник заниматься политикой, нуждается в уточнении, что такое "политика", замечает Гуайта. В широком смысле – это вообще любая деятельность человека в обществе: "Мы платим налоги, соблюдаем правила дорожного движения – это тоже политический акт. ... Чтобы совсем не заниматься политикой, человек должен жить на необитаемом островке или в лесу. ... Но если церковнослужители агитируют за ту или иную партию или кандидата, это безусловно неправильно".

Зло

В одной из проповедей отец Иоанн обращается к прихожанам: "Перед нами вопрос о существовании зла. Мы сегодня читали о том, как народ находился в рабстве в Египте, как царь, который боялся терять власть, приказывал убить младенцев… но на самом деле центральное место сегодняшнего евангельского чтения говорит: "Тогда соблазнятся многие и друг друга будут предавать и возненавидят друг друга… и по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь". Казалось бы, это не солнце померкнет, это не землетрясение, а на самом деле тот факт, что во многих охладеет любовь, – это настоящая трагедия, и она не меньше стихийного бедствия".

В интервью Гуайта повторяет фразу "зло нужно называть злом" – в другом контексте. Он написал несколько книг о христианстве в Армении (а Армения была первой страной, провозгласившей христианство государственной религией, – в 4-м веке. – Прим.), в которых обсуждал вопрос о признании геноцидом резни армян в Османской империи в начале 20-го века.

"Признать преступления прошлого необходимо, чтобы правильно устроить настоящее. Это относится и к России. Объективная оценка советского прошлого, мне кажется, все еще хромает. В России то прошлое идеализируется, то восхваляются люди, которые были действительно преступниками и совершили жуткие злодеяния. Я прожил большую часть жизни в Москве, но я не россиянин, поэтому мой взгляд одновременно изнутри и со стороны. Мне кажется, что когда народ не может объективно смотреть на свое прошлое и не приходит к оценкам – что было правильно, что было абсолютно неправильно, – очень трудно построить по-настоящему правовое государство, демократию. В конституции Италии написано, что фашизм – это однозначное зло, и никто в Италии не может официально использовать символику фашизма. Коммунизм был злом не меньше фашизма, а по размаху – явно хуже. Зло надо назвать злом, какие-то страницы советской истории (ГУЛАГ, 37–38-й год и так далее), мне кажется, однозначно отрицательны, и было бы желательно, чтобы не только отдельные люди, отдельные иерархии церкви, но и государственная власть высказывала более четко свое отношение к этому прошлому".

Монах в карантине

Во время интервью Гуайта много кашляет – возможно, это остаточные явления коронавирусной инфекции, которую он перенес год назад и о которой написал книгу "Монах в карантине". Болезнь протекала без осложнений, автор только описывает невероятную усталость, слабость, которая не дает вставать, разговаривать. Когда стало лучше, он решил написать книгу: "Сорок глав, потому что болел 40 дней, и карантин по-итальянски означает 40 дней, и 40 дней длится великий пост. Я вспоминал детство, думал о смысле моего служения как священника, думал, что делаю для умирающих детей, думал о главных встречах в жизни, как с Александром Менем, думал, что для меня означает итальянская литература. Книга как большая мозаика".

Православную церковь критиковали год назад за то, что она в начале пандемии не вводила жесткие карантинные меры, но, по мнению Гуайта, церковное руководство проявило мудрость, просило проявить осторожность, носить маски, перчатки, и в конце концов патриарх выступил с проповедью, сказав, что долгие годы просил всех ходить в храм, но тут обращается к верующим с просьбой не ходить в храм, и привел примеры святых, которые в силу обстоятельств долгие годы не могли посещать храм. Гуайта добавляет, что, к сожалению, не все это приняли, включая клириков, которые говорили, что будут причащать как обычно, невзирая на предупреждения.

Чтобы дать представление об опасности, иеромонах рассказывает, что в обычное воскресенье в его церкви причащаются порядка тысячи человек, а в пасхальное время – вдвое больше. Служба – в замкнутом помещении, и это самое опасное с точки зрения эпидемии коронавируса. Поэтому храм Космы и Дамиана год назад стал вести службу за закрытыми дверями, транслируя ее в интернете. После пасхальной службы все, присутствовавшие на ней, слегли с коронавирусом: "Абсолютно все, священники, дьяконы, певчие и даже те, кто обеспечивал трансляцию. На следующее утро у всех поднялась температура. То, что при первой волне никто из прихожан не заболел, я считаю почти чудом. Заболели мы, и это тоже входит в правила игры, Христос говорит, что хороший пастырь – тот, кто готов пожертвовать собой для пасомых".

Несмотря на то, что он переболел, Гуайта вакцинировался, чтобы не подвергать опасности ничью жизнь: "С болезни прошло больше года, в течение этого времени я сдавал кровь на антитела – их становилось все меньше, и я понял, что в какой-то момент их будет настолько мало, что я смогу опять заболеть и, главное, быть переносчиком – поэтому я пошел сделал вакцину". Он хорошо знает аргументацию противников прививок, но говорит, что человек должен сделать все, что от него зависит, и позаботиться не только о себе, но и о других. "Сказать: я не боюсь и поэтому не буду соблюдать никаких предосторожностей, – чистой воды безответственность. Так же безответственно сказать: я верю в Бога, пусть Бог меня охраняет. Есть русская пословица: "На Бога надейся, а сам не плошай". Одно из искушений Иисуса в пустыне было как раз в том, чтобы использовать духовную силу и пренебрегать опасностью – бросься вниз, и ангелы тебя поймают. Это Господь считает искушением, то есть неправильным. Человек должен надеяться на Бога, но при этом действовать разумно. Бывает, человек говорит: мне не страшно, я выпивши могу сесть за руль и ехать. Тут неважно, что тебе не страшно, – ты представляешь опасность для других. Для христианина это никак не допустимо".

В 2020 году Татьяна Таланкина получила из архивов УФСБ по Псковской области документы о своих родственниках – братьях Анисиме и Алексее Бельченковых, репрессированных в 1938 году. Президиум Верховного Совета СССР в 1989 году признал, что их лишили свободы незаконно.

В документах, полученных Таланкиной, обнаружились купюры: имена чекистов, арестовавших и допрашивавших братьев Бельченковых, закрыли бумажками и замазали маркером. Татьяна хочет через суд добиться, чтобы сведения о людях, повинных в гибели ее родственников, были раскрыты. Ей помогают юристы из "Команды 29", которые часто берутся за дела, связанные с произволом спецслужб. Судебное заседание по ее иску назначено на 21 июня.

Братья Бельченковы жили в деревне Гороватка под Великими Луками. До 1917 года были зажиточными крестьянами – имели большой земельный надел, держали бакалейную лавку. В 1930-м были раскулачены, высланы за пределы области, но потом вернулись обратно и в колхоз принципиально не вступали. В феврале 1938 года были арестованы НКВД. Их обвинили в систематической антисоветской агитации, “извращении” принятой в 1936 году конституции и поджоге стога колхозного сена. Через месяц Анисим был приговорен к расстрелу, а Алексей получил 10 лет и погиб в ГУЛАГе.

Имена людей, которые были повинны в этом преступлении, ФСБ решило скрыть. Псковское управление спецслужбы сослалось на статью 7 закона “О Федеральной службе безопасности”, позволяющую не раскрывать данные о ее сотрудниках, хотя сотрудники НКВД СССР 1930-х годов сотрудниками ФСБ России быть не могут.

“Фамилии сотрудников НКВД – неотъемлемая часть той правды о судьбе моих репрессированных родственников, которую я хотела узнать, когда мы обращались в ФСБ. У псковского управления не было никаких правовых оснований вымарывать имена чекистов из исторических документов”, – говорит Татьяна Таланкина.

Добиться справедливости Татьяне помогает ее супруг, московский журналист Игорь Яковлев, изучающий свою родословную. Недавно он рассказывал Радио Свобода историю своего двоюродного деда Иосифа Березы. Есть на его сайте и раздел о трагической судьбе братьев Бельченковых.

Игорь Яковлев ответил на вопросы Радио Свобода.

– Из документов, которые вы получили, вымараны только имена сотрудников НКВД или существуют еще какие-то купюры?

– Кроме фамилий и, кстати, званий чекистов, из протокола обыска у Алексея Бельченкова вымарана фамилия, имя, отчество и год рождения понятой – жительницы той же деревни. А в других документах фамилий третьих лиц просто нет, есть только должности и подписи.

Так, главной "уликой" для обоих дел стали справки из сельсовета, в которых его председатель, видимо, по памяти перечислял, чем семья Бельченковых владела до революции и чем после: сколько десятин земли обрабатывали, сколько коров и лошадей было в хозяйстве и так далее. Эти данные расходятся с тем, что о себе говорили сами обвиняемые. Однако, именно информация из сельсовета оказывается в обвинительном заключении и в выписке из протокола тройки. Не будет большим преувеличением сказать, что, подписывая справку о том, что Бельченковы – кулаки, председатель сельсовета подписывал им смертный приговор.

Фамилию этого человека из документов узнать невозможно, есть только подпись. Но это к вопросу о делопроизводстве времен Большого террора. Дело Анисима Бельченкова вообще велось один день – 17 февраля 1938 года его арестовали, в этот же день допросили, в этот же день обвинительное заключение было составлено и передано на рассмотрение тройки. Не до фамилий было.

– Почему вы считаете важным узнать имена чекистов, повинных в гибели братьев Бельченковых?

–​ Фамилии чекистов, как, кстати сказать, и фамилия председателя сельсовета, подписавшего свои справки, –​ неотъемлемая часть правды о преступлении. Имена жертв есть, должны быть и имена преступников. Ведь и сама советская власть, реабилитировав Бельченковых в 1989 году, делала это на основании указа президиума Верховного Совета СССР, в первом параграфе которого репрессии 1930–40-х названы "беззаконием". Но кто же творил это беззаконие? Потомки репрессированных имеют право это знать.

В этих архивных следственных делах вообще нет мелочей. Эти несколько страниц отправили на тот свет одного трудолюбивого крестьянина, отца двух несовершеннолетних детей, и лишили свободы, а потом и жизни другого, отца четырех несовершеннолетних, в том числе инвалида от рождения. Эти дела надо рассматривать под микроскопом. Тут все имеет значение. Нужно понять наконец, что человек – не пыль на ветру. Надо внимательно изучать эти дела и делать выводы. От больших цифр легко отмахнуться – сложно себе вообразить 1,1 млн расстрелянных. Совсем другие чувства возникают, когда изучаешь персональное дело каждой жертвы. Это уже не сухая статистика, за цифрами проступают реальные люди.

Мне кажется, что сам принцип открытости рассекреченных документов должен быть незыблемым. Как только государство начинает само определять, что показывать, а что нет, этот процесс становится необратимым. Сегодня они считают себя вправе вымарывать фамилии чекистов, а завтра скажут: довольно вам и того, что вы знаете приговор и дату реабилитации?

–​ Как вы объясняете нежелание ФСБ предоставить вам эти документы?

– Думаю, что это корпоративная солидарность. Видимо, они искренне считают себя правопреемниками НКВД и защищают таким образом "честь мундира", как они ее понимают. Уверен, что они не одобряют Большой террор, но почему-то считают, что их "коллеги" просто делали то, что должны были делать, а следовательно, никакой ответственности за сломанные судьбы и погубленные жизни не несут. Несут, и современным силовикам полезно было бы об этом помнить.

Показателен в этом смысле ответ военной прокуратуры Псковского гарнизона, куда я жаловался на псковское управление ФСБ. Они говорят: раз эти сотрудники НКВД не были признаны виновными в фальсификации дел и применении незаконных методов расследования, то ФСБ вправе не раскрывать сведения, которые затрагивают их честь и достоинство. То есть прокуратура все-таки понимает, что участие в Большом терроре не может не затрагивать честь и достоинство, но поскольку нет приговора, то можно эту информацию скрывать.

Конечно, проблема шире. Государство должно не только осудить репрессии, но и в результате какой-то правовой процедуры определить максимально полный список тех, кто эти репрессии проводил. Назвать вещи своими именами. Ведь репрессии – это не стихийное бедствие, как сказал однажды Ян Рачинский.

–​ Есть ли у судебного процесса сверхзадача, помимо предоставления доступа к документам старого уголовного дела?

– Есть, и я вижу ее в том, чтобы не давать государству вообще и ФСБ в частности скатываться к сталинским практикам. Нужно одергивать их, когда они объявляют сталинских палачей своими коллегами. В конце концов ФСБ – не частная лавочка, как и любой другой госорган, она существует на средства налогоплательщиков. Даже по новой Конституции народ все еще является источником власти. Логично, что гражданин идет в суд, чтобы сказать государству: я не согласен, чтобы вы объявляли себя правопреемниками НКВД. Тем более что для этого нет совершенно никаких правовых оснований.

Кстати, о конституционных правах. Анисима Бельченкова обвиняли в "извращении" конституции 1936 года. Он как-то заявил в сельсовете, что по новой (ее только приняли тогда) конституции он как рабочий не обязан платить налог, которым его облагали как единоличника. Кто-то донес, и ссылка на конституцию стала одним из пунктов обвинения.

–​ Можно ли, на ваш взгляд, в сегодняшней России рассчитывать на то, что суд примет решение не в пользу ФСБ?

– Я бы не ставил так вопрос. Решение о том, что ФСБ не является правопреемником НКВД, – это решение не только в нашу пользу, это решение в пользу ФСБ. Приведу простой пример, начальник Управления регистрации и архивных фондов ФСБ России Алексей Васильев входит в состав Межведомственной группы по увековечению памяти жертв политических репрессий. И при этом его заместитель Константин Азолин не нашел в ответе псковского УФСБ никаких нарушений. ФСБ надо определиться, кто прав – начальник или его заместитель.

На вопросы Радио Свобода отвечает юрист Максим Оленичев из "Команды 29", занимающейся этим делом.

– Были ли подобные судебные иски прежде?

– Законом о реабилитации жертв политических репрессий предусмотрено право родственников знакомиться с материалами дел. Это требование архивы МВД и ФСБ более-менее выполняют. Но часто отказывают исследователям в ознакомлении с архивными делами реабилитированных, если не истекло 75 лет с момента создания документов.

В нашем деле отказали прямой родственнице в предоставлении полных копий архивных уголовных дел в отношении прапрадеда и двоюродного прапрадеда, что недопустимо. Нам неизвестно, были ли такие дела ранее. При изучении судебной практики аналогичных дел найти не удалось.

– Почему отказ предоставить Таланкиной эти документы без купюр нарушает закон?

– Административный истец имеет право знать, кто те люди, которые по политическим причинам убили ее прямых родственников. Она не заявляет требования о компенсации или привлечении их к ответственности. Она просто хочет знать полную и правдивую историю своей семьи. Отсутствие этой информации причиняет ей серьезные нравственные страдания. Судите сами: родственников убили, государство признало, что лишение их жизни произошло по политическим мотивам, приняло на себя ответственность за такие решения и реабилитировало родственников Татьяны. Но полная информация о том, что, где, когда и при участии каких людей произошло, имеется только у государства, которое со времен Большого террора хранит эту информацию в тайне, предоставляя ее по крупицам.

Закон на стороне Татьяны. Статья 11 Закона РФ от 18.10.1991 N 1761-1 “О реабилитации жертв политических репрессий” прямо устанавливает, что реабилитированные лица, а с их согласия или в случае их смерти – родственники имеют право на ознакомление с материалами прекращенных уголовных и административных дел и получение копий документов.

Никаких исключений в законе нет.

ФСБ поясняет, что фамилии, имена и отчества сотрудников НКВД, проводивших репрессии, – это сведения о деятельности ФСБ, которая не подлежит раскрытию. Но общеизвестно, что Указом Президента РФ от 21.12.1993 №2233 система органов, которые проводили репрессии в СССР – ВЧК – ОГПУ – НКВД – НКГБ – МГБ – КГБ – МБ – упразднена, поскольку, как сказано в указе, она "оказалась нереформируемой". ФСБ берет начало не от НКВД, а от Федеральной службы контрразведки, которая была создана этим же указом, а с 12.04.1995 года переименована в ФСБ – в связи с принятием Федерального закона от 03.04.1995 N 40-ФЗ "Об органах Федеральной службы безопасности в Российской Федерации”.

Нет и не может быть никакого правопреемства органов НКВД и ФСБ, однако Управление ФСБ по Псковской области создает ложную, на мой взгляд, и опасную аргументацию об исторической и правовой преемственности органов НКВД и ФСБ.

Поэтому это дело, которое мы ведем, – о доступе к правде о репрессиях Большого террора, без какой-либо утайки, для конкретной семьи.

– Почему "Команда 29" считает это дело, связанное с событиями давно минувших дней, важным и актуальным?

– Большой террор уничтожил миллионы человек по политическим причинам. Среди них те, кто не были согласны с советской властью, а большая часть людей оказалась оговорена. Ведь властям нужно было исполнять и перевыполнять планы по репрессиям. Человеческая жизнь ничего не стоила. Важно, чтобы объективная информация о том, что происходило в годы репрессий, была доступна обществу, в том числе родственникам и историкам. Это позволит проработать ту травму, которая до сих пор существует в нашем обществе. Без всей правды о репрессиях и раскрытия архивов невозможно понимать до конца, что происходило в 1930-е годы. И невозможно двигаться дальше, понимая, что это не должно повториться.

Закрывая архивы, ФСБ не только лишает родственников репрессированных возможности узнать сейчас всю правду об их судьбе, но и скрывает информацию о репрессиях. Мне непонятно, какой в этом смысл, зачем придумывать поводы, как отказать в предоставлении информации, которая жизненно необходима и хранится только у государства. Пока российское общество не проработает вопрос исторической памяти о репрессиях, сложно говорить о конструктивных отношениях между обществом и государством.

Российская певица Манижа Сангин, уроженка Таджикистана, после выхода в финал международного музыкального конкурса "Евровидение" в Роттердаме дала интервью Таджикской службе Радио Свобода (Радио Озоди). Первый полуфинал конкурса завершился 18 мая, Манижа с песней Russian Woman продолжит борьбу 22 мая.

– Манижа, поздравляем. Какие ощущения?

– У меня до сих пор нет ощущения, что это происходит по-настоящему. Все как во сне, правда. Самое главное – это, наверное, то, что я очень благодарна своей команде, потому что мы все на все 100% отработали вчерашний день, и я надеюсь, что и финал мы отработаем на все 100. Как уже дальше все сложится, это не от нас зависит. Самое главное то, что мы сумели преодолеть все страхи, все волнения, всё напряжение, этот прессинг, который происходил несколько месяцев, и вышли на сцену. И получилось по-настоящему насладиться выступлением.

– Как это все происходило, как родилась эта идея выходить из платья, как бы ломать стереотипы?…

– У нас в команде каждый выполнял свою функцию. Автором концепции, что я выхожу из платья, а позади меня будут русские женщины, искусство русских женщин, была Ладо Кватания. А само платье – дизайн, конструкцию – придумала мама (Наджиба Усманова). Дизайн этой калитки, которая открывается, моя мама сделала со своей подругой. Они работают в fashion много лет, и они это вместе делали. Эскизы рисовала мама.

– Сколько времени на это ушло?

– Порядка месяца. Мы создавали платье, сами конструкторы, которые делали это платье, находились в городе Королёв. Мы туда ездили на примерку. Это очень сильная творческая мастерская.

– Это там, где находится известное конструкторское бюро?

– Да, именно. Мы туда обратились, чтобы оно ездило, чтобы колесики были.

– Когда вы вышли на сцену, волнение было? Или вы вышли – и все прошло?

– Кажется, что эти три минуты – это вечность. За эти три минуты в моей голове пролетает столько мыслей, и позитивных, и страшных, и волнение, и наслаждение от происходящего. Каждый раз, когда хлопали зрители, а они хлопали очень часто, меня отпускало. Но все-таки не зря существуют зрители, они очень нужны артисту. Они помогают это волнение сбить, потому что ты один на сцене, а их столько много вокруг.

– Вы говорили, что вам не важна победа, а главное – передать месседж песни. Почему?

– Потому что у меня четко сформированная позиция. Никакое место не сможет эту позицию для меня изменить.

– Какая именно позиция?

– Никакая позиция в топ-чартах, никакая позиция в рейтинге Евровидения, никакая позиция в призовом или не призовом месте не сможет повлиять на мою внутреннюю позицию. Мой приоритет, который был до Евровидения, останется и после него – говорить правду, быть честным со зрителем, задавать то творчество, которое может вдохновлять людей к изменениям и к счастью. Мне очень важно быть услышанной, и я вроде как была услышана, и это очень важно.

– То есть 22 мая, когда все будут за вас переживать, вы переживать не будете?

– (Смеется.) Не буду. Я буду переживать, наверное, только о том, что как-то нарушены в чем-то наши права, переживать о том, что у кого-то сейчас нет возможности получить документы, гражданство. Или что у кого-то такая ситуация, что мешает жить полноценной жизнью, – это доступ к образованию… Я об этих вещах больше переживаю. А творческие амбиции… Одно дело, когда ты выходишь на сцену и не уверен в том, что ты делаешь, – что-то у тебя не доделано или не чувствуешь этот месседж. А я его чувствую, и я его проживала и проживаю эти два месяца. Я была примером того, о чем говорила. Поэтому у меня нет внутренних сомнений и переживаний.

– Вчера очень много таджиков, ваших бывших сограждан в Таджикистане, в Европе, в Америке за вас болели, писали в фейсбуке, инстаграме. Вам есть что им сказать?

– Я хочу сказать, что я так ими горжусь, я так кайфую от того, какие они современные, разносторонние, потому что они меня понимают, слышат. Круто родиться в Таджикистане и, уехав, сохранить в себе свои внутренние восточные традиции и в то же время развиться и стать европейским жителем. Мне очень приятна их поддержка, потому что мой месседж достаточно противоречивый, и я, конечно же, переживала насчет реакции. Но от Таджикистана я не получила ни одной негативной реакции.

– Все-таки вам важны положительные эмоции?

– Конечно, важны, потому что на этом строится вера в то, что получается что-то менять, что людей с единой позицией с тобой намного больше.

– Мы с вами говорили, когда вам было 16 или 17 лет. И вы тогда проронили такую фразу, что, мол, возможно, заниматься певческой карьерой не будете, потому что это несерьезно. Сегодня мы говорим с высоты Евровидения. Что это было?

– (Смеется.) Ой, слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Я же была ребенком. Даже когда ты и не ребенок, но занимаешься любимым делом, тебя посещает огромное количество сомнений.

– Можно ли предположить, что тогда что-то не складывалось?

– Да, возможно, не складывалось. Я не чувствовала себя собой. Наверное, тогда я не понимала, зачем мне музыка. Сейчас я себя стопроцентно чувствую собой.

– То есть после Евровидения продолжится большая творческая жизнь?

– Насиб!

– Вы сейчас по-таджикски ответили "Насиб" – "Дай бог!".

– Да, насиб.

– Вы не хотели бы что-то сказать на таджикском?

– Я, наверное, помню, что "ман шуморо нағз мебинам" (я вас люблю) и "раҳмати калон" (большое спасибо).

Оригинал интервью на сайте Таджикской службы Радио Свобода

Платон Ильич Гарин стал психиатром. В повести "Метель" (2010) доктор вез в деревню Долгое вакцину от боливийской чернухи, превращающей обывателей в зомби. Заплутав в снегах, он отморозил ноги, но выжил.

В новом романе Владимира Сорокина "Доктор Гарин" мы встречаем его на Алтае, в психиатрической клинике, где он пытается исцелить именитых пациентов. Володя, Дональд, Ангела, Сильвио и еще четверо бывших политиков страдают от душевных расстройств, и электрическая дубинка Гарина приводит их в чувство. Они больше не управляют миром, ибо дело происходит в будущем, точнее – в застывшем русском времени, где, как и в "Метели", современные технологии сочетаются со средневековыми нравами, а среди людей нормального обличья обитают черныши, великаны и фрики. К числу фриков-бути принадлежат и пациенты доктора Гарина – political beings – огромные задницы с четырехпалыми ручками, большими глазами и широким ртом. Любимое занятие уродцев, которые когда-то руководили целыми странами, – портить воздух, и этот талант находит применение в цирке.

"Доктор Гарин" – роман-путешествие. Беспечная жизнь в алтайской здравнице стремительно завершается, и главный герой, его подруга Маша, врачи и пациенты пускаются в путь. Доктору встретятся по дороге анархисты во главе с крошечной богиней, огромная помещица Матрёша, наркодилеры-витаминдеры, лилипуты и прочие великолепные существа. Его путь выложен страницами книг, так что параллельное путешествие Гарина пройдет внутри литературы, преимущественно русской, хотя попадется ему и норвежская сказка о снеговике, и древний гримуар о мистическом спасителе – белом вороне.

Поклонники Владимира Сорокина в очередной раз оценят его стилизаторское мастерство и знание самых незаметных шестеренок в механизме, благодаря которому существует Россия. То, что он подмечает сегодня, произойдет послезавтра, и страна, давно живущая по законам "Дня опричника", увидит на страницах "Доктора Гарина" новые сцены из своего будущего.

Разговор с писателем записан для программы "Культурный дневник" Радио Свобода.

– Доктор Гарин отморозил ноги в "Метели", и в новом романе он предстает перед нами с титановыми конечностями. Но не только его облик, но и характер изменился. Расскажите, пожалуйста, об эволюции вашего героя за эти 10 с лишним лет.

– Он отморозил не только ноги, но и какую-то худшую часть своего характера, интеллигентского, эгоистичного. Безусловно, с ним что-то произошло за эти 10 лет, хотя он не любит распространяться об этом. В мерзлом самокате рядом с трупом ямщика Гарин оставил нерешительность, равнодушие, безответственность и пару наркотических пирамидок. В общем, метель и мороз внутренне преобразила его в лучшую сторону. Но ноги потерял. Встал на титановые. Я бы сказал, что он стал мудрее и человечнее. И он поменял свою врачебную специализацию, стал психиатром. В принципе, у меня была простая идея: взглянуть, что могло бы произойти с доктором Живаго в середине XXI века? Доктор Гарин с титановыми конечностями внутренне похож на Юрия, как мне кажется.

– Поскольку он не расстается с пенсне, думаешь о Чехове.

– Конечно, он чеховский доктор. "Метель" – это был оммаж Чехову, хотя сам сюжет – толстовский. Но в "Гарине" от чеховского доктора остались только интеллигентская речь и сострадание к людям. Обстоятельства XXI века внесли свои суровые коррективы в характер Гарина.

– Гарин часто повторяет загадочные поговорки, и вы собрали их в книге, которая вышла перед романом. Расскажите, пожалуйста, об этой интервенции в мир народной мудрости.

– Началось все это в 1988 году, когда я впервые оказался за границей, в Западном Берлине. Группа московских художников-концептуалистов туда поехала, а я был приглашенным писателем. Я поучаствовал в выставке и в каталоге своими пословицами. Мы с художницей Лизой Шмитц сделали перформанс: я писал на ее теле эти псевдопословицы. Я их заранее придумал, и мне понравилась их псевдонародность, ложная многозначительность. За всем этим проступало что-то по-настоящему народное, архаичное. Какая-то метафизика. С тех пор я стал их выдумывать и записывать.

– "Смерть – не пшенная каша".

– Или: "Ежи ножи не точат". Это все накапливалось, накапливалось. Пару лет назад я решил это привести в порядок и сделать полноценную книгу народных поговорок и пословиц.

– Любимая поговорка или первая, которая приходит на ум?

– "Голод – не снег". Это любимая поговорка Гарина.

– У Гарина, помимо пенсне, есть дубинка Blackjack, которая посылает электрические разряды в ягодицы перевозбужденных пациентов. Я подумал, что это из практик доктора Виктора Столбуна, который был популярен у советской интеллигенции и проводил так называемое "слоение", бил током в ягодицы.

– Я не знал о нем, признаюсь честно. Этот образ возник спонтанно. Blackjack – это вообще-то дубинка надсмотрщиков или для самообороны. Но у Гарина она с целебным электричеством. Это сочетание насилия и электротерапии, мне кажется, символично для мира, который я описываю. В этом и есть гипермодернистский метод Гарина – соединить два образа – этой угрожающей дубинки и целебного электричества, которое вместо удара проистекает из нее. Мерцающий образ.

– Место действия романа – Алтай, Обь, которую переплывает Гарин, и в финале Хабаровск. Вам хорошо знакомы эти места?

– Я был на Алтае, проехал его, был на горных перевалах, привез оттуда камень, он лежит передо мной на письменном столе, был даже на границе с Монголией, где абсолютно марсианский ландшафт. Но я всегда описываю места, в которых не был, хотя и был рядом – это важно. Ты как бы их по-новому косвенно открываешь для себя. Например, на Манараге я не был, а вот писатель Сергей Лебедев был и даже подарил мне водку уральского производства под названием "Манарага". "Доктор Гарин" – это все-таки роман-путешествие. Новый для меня жанр, и я старался соответствовать.

– Там два путешествия: одно начинается на Алтае и заканчивается в Хабаровске, и второе – внутри русской литературы и ее возможностей. Гарин окружен фрагментами книг, очень мне нравится сцена в аквапарке, когда ему попадается страница, плавающая рядом в воде. Расскажите, пожалуйста, об этом втором маршруте по текстам, которые попадаются Гарину. Там есть и сказка, и исторический роман, и дневник, и книга о животных под названием "Весенняя грызня гэбух"…

– Изначально в "Метели" доктор Гарин – фантом, порожденный русской литературой, он и должен путешествовать по ней. Это его внутренний ландшафт. Мне это было важно, потому что без этого роман был бы жанром очень предсказуемым и несколько старомодным. Здесь же он идет на своих титановых ногах еще и по текстам. Дмитрий, вы верно заметили, это параллельное путешествие. Выбор текстов, стилизация – мой конек, я это обожаю. И постарался, чтобы параллельный ландшафт был более-менее разнообразным.

– Читателей художественной литературы становится меньше. Ваш роман "Манарага" – о печальной судьбе бумажных книг. Вы по-прежнему много читаете?

– В основном, читаю нон-фикшн. Одновременно несколько книг обычно – исторические, по философии, по шахматам, по кулинарии, книги московских концептуалистов: например, Андрея Монастырского, Паши Пепперштейна. Я думаю, что большинство писателей так и читают. Я живу в литературном, текстуальном пейзаже, перемещаюсь по нему. Иногда что-то перечитываю, недавно перечитывал Достоевского, Сологуба, Вагинова, Добычина.

– Ваш персонаж, Восставший Палач, использовал книгу как кастет. Вам попадались такие книги-кастеты?

– Только метафорически! Ницше, Достоевский, де Сад способны проломить голову. Я бы издавал их в железных переплетах. В нашем веке это будет весомо.

– Многих читателей увлечет история пациентов психиатра Гарина – это ныне правящие политики или уже отставные, как Дональд Трамп. Они превращены в искусственно выведенных монстров – гигантские задницы с огромными глазами, что-то вроде колобков.

– Они и есть колобки, которым люди доверяют собственные судьбы. Но колобки сидячие, которые призваны высиживать "мудрые решения". Меня всегда приводил в удивление загадочный образ современного правителя. Он настолько архаичен! Почему мы так доверяемся им, ждем от них мудрости, почему люди до сих пор так верят в руководящую и направляющую роль глав государств? Это абсолютная загадка для меня. Они же все – люди весьма средних способностей.

– Как известно, мы живем в реальности, которую вы придумали. И "Метель" сегодня читается по-новому, потому что история с вакцинами стала обыденной жизнью всего мира. Стало быть, вы предсказали эпидемию коронавируса, которая многих сегодня превратила в зомби. Конечно, вам часто об этом говорят.

– Да, я уже привык. Честно, я не предсказатель, не вижу будущего, не записываю его образы, возникшие утром или ночью в голове. Я лишь настраиваю некую внутреннюю метафорическую антенну на вибрации, которые идут от общества, стараюсь уловить их необычным способом – при помощи текста. О том, что пандемия нас отчасти превратила в зомби, я задумался несколько месяцев назад. Лишний раз убедился в том, что человечество легко зомбируемо. Но это уже банальное рассуждение, прошу прощения.

– Доктор Гарин живет в будущем на бывшей территории России, но страна развалилась на несколько частей. Есть отдельная Московия, отравляющая всех, и туда обыватели боятся ехать. Вы часто бываете в Москве?

– Я живу между Подмосковьем и Шарлоттенбургом. Роман писался в Берлине и в Москве. Я родился в Подмосковье, обожаю его. А Берлин люблю как первый западный город в моей жизни. Конечно, Подмосква резко изменилась, но есть места по-прежнему девственные, о чем-то приятно напоминающие. В Берлине есть районы совсем не изменившиеся.

– Думаю, вы предполагали, что все пойдет в сторону усиления опричнины, так что последние новости из России вас не очень удивляют?

– Опричнина здесь у власти уже лет 20, благодаря ей мы последовательно двигаемся в тупик. Но, как известно, все тупики кончаются стеной. Проблема опричников у власти в том, что у них нет стратегического мышления, есть только тактика. Грубо говоря, они играют в шашки, а в шахматы не умеют. И мы пожинаем плоды их незатейливых шашечных комбинаций. "Пиф-паф – и в дамки!" – как говорил один персонаж из советского кино. Как долго продлится эта партия, никто не знает, но разные люди жалуются, что с каждым годом жить здесь им становится все тяжелее. Так что сейчас Россия переживает, конечно, тяжелые времена.

– Отравление трусов в отеле – это же сцена из вашего романа.

– Я уже этому не рад на самом деле. Я и раньше это говорил, когда все стали цитировать "Опричника", что это "как у тебя" – закон драконовский какой-то вышел, кого-то посадили или еще что-то случилось. Как литератор, конечно, я доволен, но как гражданин не очень. Потрясающая концентрация и эскалация гротеска. Он становится все более пугающим, угрожающим, бессмысленным, попахивает кровью и человеческими страданиями. Это уже не смешно.

– Доктор Гарин попадает в плен к чернышам, монстрам, выведенным в лабораториях КГБ. Это племя существует сегодня?

– К счастью, нет. Это опыт новой лагерной жизни середины XXI века, когда лагерное начальство превратилось в реальных монстров, не метафорических. Гарин попадает туда, выпивает эту горькую чашу. Простая идея: мир высоких технологий и цифрового общества может породить запредельную архаическую дичь, которая агрессивно будет пытаться уничтожить его. Там они выкладывают гигантский каменный топор из деревянных смартфонов, которые изготовляли зэки. Образ угрожающей новой архаики. Но ангелы в виде белых ворон выводят Гарина оттуда.

– Ангела Меркель спрашивает Гарина, где он любит гулять, и тот отвечает: в огромном Тиргартене с вековыми деревьями, лесными кафе, голыми людьми и собаками. Мне показалось, что это вы за Гарина отвечаете Ангеле. Это ваши маршруты?

– Берлин хорош тем, что там множество парков. У нас рядом парк возле дворца Шарлотты, он так же прекрасен. Лес Тиргартен – роскошное место для прогулок, разговоров и мыслей о литературе, а не о политике.

– Политика стала частью литературы и, может быть, даже ею порождена.

– Да, увы. Но все-таки можно выбрать, о чем думать, а о чем нет. От политики сейчас тошнит. В последние годы особенно.

Премьер-министр Михаил Мишустин, выступая в Госдуме, заявил: "Хочу напомнить: у правительства достаточно инструментов, чтобы обуздать аппетиты тех, кто наживается на ажиотажном спросе", – подчеркнул глава правительства. К чему приведут новые меры ценового госрегулирования в условиях растущих санкций? Доходы населения России падают, число миллиардеров растет, их состояние уже превышает 35% от внутреннего валового продукта (ВВП) страны. Это самая высокая концентрация богатства в мире, сообщает газета The Financial Times. Насколько устойчива такая политико-экономическая система?

Обсуждают координатор проекта "Европейский диалог", доктор экономических наук Евгений Гонтмахер и финансовый аналитик Сергей Хестанов.

Ведет передачу Михаил Соколов.

^{Видеоверсия программы}

Михаил Соколов: В нашей московской студии координатор проекта "Европейский диалог", доктор экономических наук Евгений Гонтмахер, с нами на связи финансовый аналитик Сергей Хестанов. Мы поговорим о том, чем занимается российская власть, российское правительство. Я напомню, что премьер-министр Михаил Мишустин, выступая в Госдуме с отчетом о деятельности правительства в прошлом году, сделал заявление в адрес российского бизнеса.

Михаил Соколов: Жесткие меры ценового государственного регулирования, которые в разных формах обещает господин Мишустин и кое-какие уже и применяются, к чему это все может привести?

Евгений Гонтмахер: Никакого положительного эффекта точно не будет. Честно говоря, меня эти слова про жадность из уст премьер-министра в стране, которая считается с рыночной экономикой, они меня шокировали. Действительно у правительства есть орган, который называется Антимонопольная служба. Антимонопольная служба имеет все полномочия. У нас, кстати говоря, законодательство антимонопольное неплохое, оно за эти десятилетия выработано, его надо только применять. И почему-то премьер-министр говорит, что жадность и прочее. Второе он сказал про ажиотажный спрос. А что, был ажиотажный спрос? Я как-то не очень помню, чтобы в прошлом году, когда был ковид, люди куда-то бежали, что-то срочно покупали.

Михаил Соколов: Был момент, гречку, что ли, скупили, туалетную бумагу.

Евгений Гонтмахер: В каких-то отдельных районах. Где-то с сахаром была проблема, с подсолнечным маслом. Потому что цены резко вырастали. Но такого глобального ажиотажного спроса, чтобы об этом сказать с трибуны Государственной думы во время отчета правительства, я считаю, это чистый популизм. Мне кажется, что на популизм в России имеет право только один человек – это наш президент Владимир Владимирович Путин, а премьер-министр должен достаточно технократично и достаточно конкретно объясняться. По поводу цен на бензин ровно то же самое, у нас цены на бензин повышаются уже очень много лет.

Михаил Соколов: Независимо от мировых.

Евгений Гонтмахер: Независимо от мировых, независимо от инфляции. Кстати, к вопросу о том, насколько действуют административные меры. Помните, неоднократно правительство выходило с требованием к тем, кто у нас производит и поставляет бензин, что, ребята, заморозьте, потому что чувствовали какое-то недовольство. Они замораживали это дело, потом, как вожжи немножко ослаблялись, тут же рывок – и все пошло дальше. Я считаю, что просто правительство не проводит реальную регуляторную политику, которая должна быть, имея все возможности в условиях рыночной экономики. Все эти призывы чисто популистские.

Михаил Соколов: Но коммунистам, похоже, это понравилось, это в их духе.

Евгений Гонтмахер: Коммунисты, наверное, вспоминают или уже забыли о временах, когда действительно реально, если заморозить цены, у нас тут же появляется дефицит очень быстро. Всем надо предъявить пример Венесуэлы, кто еще об этом не знает, когда цены были заморожены, в магазинах тут же ничего не стало, поставили солдат, армия вышла в магазины, которая регулировала, если товар выбрасывали, они регулировали, чтобы люди в одни руки больше чего-то не брали. Сейчас у нас все-таки идет подготовка к тому, что называется выборы, конечно, коммунисты и другие партии сильно заинтересованы в том, чтобы как-то потакать потенциальному избирателю. Потому что действительно значительная часть нашего электората считает, что государство должно регулировать цены. Такая мысль сохраняется, особенно у людей старшего, среднего возраста. Поэтому ничего удивительного я здесь не вижу. Это, честно говоря, безответственный подход со стороны коммунистов. Потому что к власти они приходить не хотят, реально за власть они не борются, если что-то начинает случаться, то они с трибуны Государственной думы как бы критикуют.

Михаил Соколов: Сергей, что вы думаете о сегодняшней ситуации с ростом цен и скачком инфляции, о котором говорил премьер? Премьер даже сказал: "Если бы не принятые меры, обсуждать пришлось бы не их неэффективность, а взрывной неконтролируемый рост цен". Была ли угроза гиперинфляции реальная? Сейчас у нас процентов 6 цены растут, по официальным данным?

Сергей Хестанов: Сейчас уже достаточно хорошо известны причины роста цен, они абсолютно объективны. Это связано с тем, что, с одной стороны, на мировых рынках стоимость продовольствия, стоимость многих товаров выросла, а с другой стороны, начиная с последнего квартала прошлого года, заметно снизился курс рубля. Соответственно, эта комбинация привела к тому, что произошло явление, которое у экономистов называется импорт инфляции. Бороться с этим явлением административными методами на каком-то коротком временном промежутке, может быть, и удастся, но на длительном это приведет к тому, что многие участники рынка получат убытки, часть из них вынужденно сократят либо производство, либо поставки, либо торговлю теми видами товаров, которые попадут под жесткое регулирование. Первые признаки каких-то локальных дефицитов сахара уже наблюдались. Соответственно, если политика регулирования цен будет продвигаться достаточно жестко, дефицит усилится. На какое-то время товарных запасов и возможностей у всех участников поставок хватит для удержания цен, но это время вряд ли слишком велико. Поэтому трудно сказать, удастся ли такими методами удержать цену на большинство товаров как минимум до выборов.

Михаил Соколов: Я сегодня прочитал в "Коммерсанте": Минсельхоз рассматривает новые меры для регулирования рынка сахара, создание, например, интервенционистского фонда для стабилизации цен и продолжение квотирования беспошлинного импорта. Правда, беспошлинный импорт касается компаний, где высокая норма государственного участия в капитале не менее 50%. Это рыночные методы или не рыночные?

Сергей Хестанов: И да, и нет. С одной стороны, есть небольшой положительный опыт, он тоже неоднозначен, разные участники рынка по-разному его оценивают, тем не менее, имеется фонд, который закупает зерно в резерв и проводит зерновые интервенции. Есть зарубежный, Евросоюза опыт временного обнуления ввозных пошлин. Лет 10 назад случился неурожай подсолнечника в Евросоюзе и достаточно сильно, чувствительно выросли цены. Забавно, но власти Евросоюза пытались действовать похожим образом, вели работу с производителями, но производители объяснили, что объективные условия – неурожай. Соответственно, на некоторое время были обнулены ввозные пошлины, после чего очень быстро из Латинской Америки целые танкеры с подсолнечным маслом отправились в Евросоюз. Но регуляторы Евросоюза эту практику довольно быстро прекратили из опасений, что если этим злоупотреблять, это приведет к тому, что в Евросоюзе производители сократят посадки подсолнечника, соответственно, это приведет к долгосрочным проблемам. С одной стороны, эти методы частично рыночные, с другой стороны, эти методы обоюдоострые, они решают одну проблему, создают целый букет других проблем. Здесь надо очень четко взвешивать, что ради чего.

Михаил Соколов: Таможенные всякие ограничения, запретить вывозить гречку или поднять пошлину до такого уровня, что это невыгодно, – это эффективный метод?

Сергей Хестанов: Краткосрочно это метод эффективный. Но опять-таки, если затянуть применение таких методов, производитель отреагирует очень просто: тот товар, который попадает под такое регулирование, просто перестанут производить. В большинстве зерновых производственный цикл год, поэтому там быстро производитель отреагировать не может, но по некоторым товарным группам, в частности, производство мяса курицы, там производственный цикл 21 день, и реакция может быть достаточно быстрой. Поэтому в качестве форс-мажорной меры, изредка можно применять подобные методы, но опять-таки злоупотреблять ими не стоит.

Евгений Гонтмахер: Здесь же проблема в адекватности реагирования и скорости реагирования. У меня такое ощущение, я смотрю на эту эпопею с ценами, которая продолжается не один месяц, у нас как-то получается, что где-то какой-то действительно всплеск цен, правительство до этого сидело, то ли его не видело, то ли наблюдало, а потом, видимо, поступили какие-то сигналы по линии, что это может вызвать какие-то политические осложнения, тем более сейчас выборы в Думу и так далее, тут же задним числом начинается эта суета, нагнетание. Правительство не работает на упреждение. Мне кажется, что как раз это не так сложно теперь для аналитиков, которые сидят в министерствах, видеть, к чему идет ситуация по конкретным товарным группам, спокойно в упреждающем режиме микрохирургией какой-то заниматься, а не так, как это происходит сейчас, – сделали и абсолютизировали это дело, минусы начинают перевешивать плюсы.

Михаил Соколов: Бизнес, естественно, реагирует на все происходящее. Довольно забавно, тут господин Дерипаска, известный алюминиевый магнат, на некоем совещании бизнесменов решил высказаться по поводу намерений власти бороться с жадностью бизнеса. Довольно забавно это звучало.

Михаил Соколов: Они не против, конечно. Еще бы они были против, когда вся мощь государства может обрушиться. Я помню, это был "Мечел".

Евгений Гонтмахер: Когда Путин сказал, что надо вызвать доктора к господину Зюзину, который был основной владелец. Мы помним этот обвал, который был с акциями.

Михаил Соколов: Но уцелел все-таки бизнес.

Евгений Гонтмахер: Бизнес уцелел, но, конечно, шторм прошел, кстати говоря, по всей экономике, по всему фондовому рынку. Слова типа "жадности", которые произносит премьер-министр, это неправильно. В отношении правительства с бизнесом такие слова произносить нельзя. Можно было сказать по-другому, что договориться, надо пойти к взаимовыгодным условиям.

Михаил Соколов: Оказать помощь?

Евгений Гонтмахер: Правительство существует в том числе, чтобы оказывать помощь бизнесу.

Михаил Соколов: Тем более в кризис, ковидная история продолжается, в принципе все сейчас на Западе помощь оказывают бизнесу и гражданам, можно было бы подсуетиться.

Евгений Гонтмахер: Рядом с Дерипаской сидел Борис Титов, который у нас уполномоченный по делам бизнеса, он же сообщил, что в прошлом году миллион закрылось малых предприятий. Ребята, вот где правительство должно было бы, как раз не проявляя свою жадность, что-то делать, потому что это рабочие места, это доходы людей. А потом мы говорим, почему у нас такая экономическая стагнация.

Михаил Соколов: Я вижу еще реакцию бизнеса такую: одна из крупнейших продуктовых сетей "Лента" разослала поставщикам письмо с предложением воздержаться от повышения цен как минимум до конца третьего квартала. Речь идет о социально значимых товарах, мясо, рыба, масло, молоко, сахар, соль, чай, хлеб, крупы, макароны, картофель. Дата очень забавная – третий квартал, опять к выборам, получается. Какой-то толк от этого будет? Крупная торговая сеть обращается к поставщикам в духе, чтобы в жадности, видимо, не обвинили, сказали же, что сети виноваты, поставщики будут реагировать или попытаются сделать вид?

Евгений Гонтмахер: Там же есть очень много лазеек. Например, мясо, они обратились: вы, пожалуйста, на мясо особо не задирайте цены. Там же десятки, если не сотни видов мяса, которые поставляются. По каким-то видам могут поставщики цены не поднимать, зато по каким-то они свое возьмут. Кстати говоря, этот эффект давно замечен, что, допустим, те, которые подороже виды продукции в товарной группе, там как раз цены довольно серьезно повышались. Потому что идет расчет на то, что люди, у которых деньги есть, не у всех упали доходы, хотя у большинства упали, они купят. Те, кто победнее, пожалуйста, мы держим цены на каком-то уровне. Но это долго тоже не может продолжаться, потому что это противоречит хотя бы тем основам рынка, которые все-таки у нас существуют в рыночной экономике. Поэтому, я думаю, после выборов в конце года, видимо, мы увидим довольно приличный рост цен.

Сергей Хестанов: Пока рынки достаточно спокойно это воспринимают, по крайней мере, такого явления, которое наблюдалось в свое время с акциями "Мечела", не происходит. Для рынков гораздо важнее внешний фон, то, что происходит с нефтью, потому что, хотим мы или нет, но нефтегазовые доходы играют очень большую роль в доходной части бюджета. Поэтому пока все эти разговоры существенного влияния не оказывают. Мне кажется, что одна из причин, почему рынки спокойно это воспринимают, – это то, что до выборов осталось несколько месяцев, у значительной части поставщиков запаса прочности продержаться это время хватит, поэтому, скорее всего, по большинству товарных групп удержать цены такими административными методами до сентября вполне получится. А дальше, действительно, чудес не бывает, скорее всего, это будет скомпенсировано дальнейшей ценовой динамикой, поскольку административными методами надолго отклонить цены от их глобального тренда просто невозможно.

А глобальный тренд на большей части рынка продовольствия, значительной части рынка сырья направлен вверх, он довольно динамичный. Поэтому остаться в стороне от этого глобального тренда, при том что многие российские сельхозпроизводители довольно активны на международных рынках, не удастся никоим образом. Поэтому со временем все вернется к трендовым значениям. Пока же идет чисто административная борьба, которая в каких-то товарных группах приводит к успеху, в каких-то нет, в каких-то локальные дефициты наблюдаются, когда ценник на полке стоит низкий, а товара, который соответствует этим ценникам, физически нет, присутствуют более дорогие товары этой же товарной группы. Посмотрим, до сентября не так уж и долго. Будем надеяться, что до серьезных дефицитов дело не дойдет.

Михаил Соколов: Есть еще один сюжет с того же выступления премьер-министра по поводу вывода капиталов за рубеж, денег, которые заработаны компаниями в России. Господин Володин, который постоянно радует страну разнообразными яркими выступлениями, то сравнит сегодняшнюю ситуацию отношений с Западом с агрессией Тевтонского ордена или даже более опасным чем-то, он тоже выступал по этому поводу, что наносится ущерб нашей экономике, средства за рубежом могут быть заморожены из-за санкций или недружественных шагов западных правительств. А Мишустин на это говорил, что если выводят прибыль за рубеж, надо применять прогрессивный налог на прибыль или другие подобные механизмы, плюс пересмотр двойного налогообложения с Кипром, Мальтой, Люксембургом и Нидерландами.

Михаил Соколов: Идет ли Россия к такой финансовой закрытости?

Евгений Гонтмахер: Я думаю, что все-таки вряд ли состоится финансовая закрытость. Хотя, да, предпринимаются меры. Например, пересмотрен договор с Кипром о том, что киприоты подняли налогообложение тех капиталов, которые там, до 15%, до этого было меньше. Сейчас, по-моему, Россия денонсировала предыдущий договор с Нидерландами, там тоже будет повышение, по крайней мере Россия будет требовать. Дело заключается в том, что во всякой такой истории есть две стороны. Почему выводят? Потому что здесь вести бизнес очень и очень сложно.

Например, у "Яндекса" одно из крупнейших подразделений, которое занимается биг-датой, располагается в Нидерландах, там у них есть свободная экономическая зона около аэропорта. Там работают люди, происходят финансовые обороты. Потому что там этот бизнес просто вести удобнее. Так ты сделай в России, это вопрос господину Мишустину, ты обеспечь условия для ведения российского бизнеса, но ничего не двигается.

Михаил Соколов: Он сошлется на пандемию, что он недолго, боролся за спасение людей.

Евгений Гонтмахер: Отток капитала из России идет уже достаточно много лет, будем считать с 2014 года, когда началась история с санкциями, это все идет довольно интенсивно. Ты разберись с проблемами, что просто так размахивать дубиной. Тем более прогрессивный налог на прибыль, насколько я понимаю, это вообще уникальная вещь, по-моему, такое никогда не применялось нигде. Потому что есть налог на дивиденды, еще на что-то.

Михаил Соколов: Может быть, он дивиденды имеет в виду? Он много чего сказал. Он, например, сказал, что расходы граждан растут на 3%.

Евгений Гонтмахер: Это он плюс с минусом спутал. Как раз по итогам первого квартала есть официальные данные Росстата, у нас реальные доходы упали на три с чем-то процента по сравнению с первым кварталом 2020 года.

Михаил Соколов: Медведев был плох, но плюс с минусом не путал внаглую все-таки. Читал то, что написано, а тут какие-то "олимпийские кольца", как в анекдоте про Брежнева.

Евгений Гонтмахер: Михаил Владимирович Мишустин вообще должен эти цифры и так знать. Дмитрий Анатольевич, может быть, цифры не знал, он читал с бумаги, что ему помощники написали. Человек профессиональный Мишустин, он просто должен знать, что доходы, конечно, падают пока. Может, оговорился, не знаю.

Михаил Соколов: Все-таки ваше ощущение – это такая популистская демагогия или это действительно декларация о реальных намерениях власти придушить тех, кто выводит деньги, потому что здесь ситуация нестабильная, невыгодная.

Евгений Гонтмахер: И то, и другое. Я думаю, демагогия, безусловно: как это так, такие тяжелые времена Россия переживает, а эти богатеи жадные. Как сказал Мишустин, они денежку выводят туда. Это реальные попытки, но я не думаю, что они приведут к какому-то радикальному результату. Радикальный результат был бы, если деньги остались бы в России и пошли бы в экономику. Хорошо, перекроют, но эти деньги, уверяю вас, будут омертвлены, будут лежать либо на каких-то банковских депозитах валютных, либо это превратят в какую-то недвижимость.

Михаил Соколов: Может быть, на рынок акций пойдут?

Евгений Гонтмахер: Найдут куда. Но цель, на которую намекает Мишустин, что эти деньги надо вкладывать в Россию, чтобы здесь инвестиции, нам же не хватает инвестиций, эта цель не будет достигнута. Все остальное, бизнес-климат, он у нас, как говорят, токсичен.

Михаил Соколов: Понятно, что правительство не обещает мотивировать бизнес, оставлять дивиденды, обеспечивать безопасность капитала и гарантии неприкосновенности. Сергей, ваша оценка заявлений по поводу вывода капитала? Налоги повышали за последнее время, могут и здесь что-нибудь такое придумать яркое.

Сергей Хестанов: С одной стороны, вся устойчивость финансовой системы России, которая сложилась в последние десятилетия, базируется на двух простых принципах – жесткая бюджетная политика и плавающий курс рубля. Соответственно, любые существенные ограничения на движение капитала, в том числе и за счет повышенного налогообложения при выводе капитала, они нарушат эту конструкцию. Поэтому мне кажется, что каких-то совсем жестких ограничений, скорее всего, не будет.

Некоторое увеличение фискальной нагрузки вполне вероятно, в том числе и за счет отмены или модификации налоговых соглашений с другими страны. Отчасти в этом есть небольшое рациональное зерно. Дело в том, что иметь такие соглашения достаточно мягкие очень хорошо тогда, когда страна всерьез рассчитывает на приток капитала, для России это было очень ярко в начале 2000-х до 2008 года, гораздо менее выражено с 2008 по 2014 год. Сейчас никто всерьез на какой-то масштабный приток иностранного капитала не рассчитывает. В этих условиях, когда надежды на большой приток капитала извне нет, желание правительства поднять фискальную нагрузку, в том числе на дивиденды, которые выводятся за рубеж, оно логично, трудно было бы ждать какой-то другой реакции.

Интрига в другом: пока налоги на вывод капитала в виде дивидендов за рубеж остаются, в общем-то, умеренными, не выходят за те рамки, которые приняты в большинстве других стран, – это явление одно. Если же ставка налога будет повышена до каких-то запретительных величин – это будет действительно очень серьезно. Но пока, к счастью, этого нет, пока мы видим более мягкий вариант, связанный просто с желанием получить большие налоговые поступления.

Михаил Соколов: Вы говорили о внешнем факторе и цены на нефть. Вроде бы цены на нефть стабилизировались на достаточно нормальном уровне для экономики, и Фонд национального благосостояния, как понимаю, растет. Тем не менее, экономические показатели в России совсем не такие, как они были бы примерно при таких же ценах на нефть больше 10–15 лет назад.

Сергей Хестанов: Дело в том, что цена, которую пришлось заплатить за стабилизацию цен на достаточно комфортном уровне, очень высока – это сокращение добычи в рамках сделки ОПЕК+, сокращение довольно значительное. Это сокращение приводит к тому, что мы меньше экспортируем. У нефтяных компаний за счет снижения добычи растет себестоимость. Поэтому, к сожалению, цена восстановилась, а объемы пока далеки от восстановления.

Более того, многие серьезные аналитические организации, которые анализируют именно потребление нефти, все больше и больше склоняются к мысли о том, что борьба с изменением климата, скорее всего, приведет к тому, что уровень добычи 2019 года, уровень экспорта нефти 2019 года будут пиковыми. То есть нас весьма вероятно ждет снижение потребления нефти в мире, как следствие для России это аукнется снижением экспорта. Поэтому весьма вероятно, что наши объемы экспорта будут снижаться.

Причем интересно, что снижение экспорта и добычи сильнее и жестче влияет на бизнес нефтяных компаний, чем снижение цены. Дело в том, что у любой компании есть переменные издержки, то есть те издержки, которые зависят от объема продукции, и постоянные, которые в основном связаны с поддержанием инфраструктуры. Когда добыча нефти, ее экспорт снижается, у нефтяных компаний постоянные издержки остаются теми же самыми, их приходится распределять на меньшей объем добычи нефти. Поэтому при снижении добычи, соответственно, себестоимость растет.

Сейчас уже мало кто помнит, но те, кто застал распад СССР в зрелом возрасте, или те, кто интересовался экономической историей позднего СССР и, соответственно, молодой Российской Федерации, легко заметят, что с 1987 года по начало 2000-х произошло в числе прочего очень сильное падение объема добычи. И драма распада СССР – это не только драма падения цены, но и драма падения добычи. Поэтому пока даже специалисты нефтяной отрасли еще не могут дать однозначной оценки, как аукнется для отрасли в целом то сокращение, за счет которого и удалось добиться роста нефтяных цен.

Михаил Соколов: Почему нефтяные доходы, тем не менее, накапливаются, почему они не идут в дело, в инфраструктуру, например? Про одну дорогу, которую в Казань решили, кажется, построить, столько шума, да и то люди спорят, надо ее срочно делать или нет.

Евгений Гонтмахер: В правительстве существуют две точки зрения на то, куда потратить резервы, в том числе в Фонде национального благосостояния, есть еще другие. Одна точка зрения – это как раз Минфин и Центральный банк, хотя он не входит в правительство, но все-таки это важное учреждение, они проводят достаточно жесткую политику финансово-кредитную. То есть никаких экстраординарных выплат, в том числе населению, не надо, нам главное поддерживать стабильность, баланс, низкую инфляцию и так далее.

Михаил Соколов: Чтобы не было 1998 года?

Евгений Гонтмахер: Вторая партия, ее возглавляет господин Белоусов, господин Дерипаска от бизнеса тоже туда примыкает, они говорят: нам рост важнее инфляции. Пусть она будет побольше, но нам главное влить в экономику какие-то большие деньги, триллионы рублей, причем влить в инфраструктуру, в дороги и прочее. С этой точки зрения любопытно было послание президента последнее, оно было неинтересным, но для экспертов какие-то детали. Кстати говоря, то, что Путин там много сказал про изменение климата, – это для меня было сюрпризом.

Михаил Соколов: Это к встрече, видимо, все было с Байденом?

Евгений Гонтмахер: Все эксперты считают, что в районе 2030 года произойдет так называемый энергетический переход, когда действительно произойдет резкое падение спроса на углеродное сырье, нефть, газ, уголь под большой угрозой – это тоже предмет российского экспорта.

Михаил Соколов: Под уголь собрались пути специальные на БАМе строить.

Евгений Гонтмахер: Уголь в первую очередь падет жертвой борьбы против изменения климата. Я думаю, что Путину как некую стратегическую угрозу доложили. В послании он сказал про большие инфраструктурные вложения, в том числе хотят строить северную железную дорогу, которую Сталин не успел построить.

Михаил Соколов: С помощью зэков, вся на костях.

Евгений Гонтмахер: Помните, было, что некоторых зэков наших нынешних будут приглашать поучаствовать в строительстве как раз. Все-таки, видимо, немножечко сейчас стала побеждать партия того, что надо все-таки эти деньги вкладывать в колоссальные мегастройки, очередные инфраструктурные проекты. Но мы же с вами прекрасно понимаем, что это означает с точки зрения эффективности.

Я всегда привожу пример космодрома Восточный, сколько было там своровано, сколько людей посажено даже при нашем уровне правоохранительной системы. Здесь будет ровно то же самое. Эта кубышка, видимо, все-таки будет распакована, но не на социальные, конечно, цели, а на эти огромные совершенно проекты. Там будут свои подрядчики, кто будет эти деньги осваивать, свои поставщики и так далее.

Михаил Соколов: О социальных целях стоит тоже поговорить. Есть проблема безработицы. Было совещание с правительством у Путина, на этом совещании выступал министр труда Котяков, кое-что сказал по этому поводу.

Михаил Соколов: Евгению Гонтмахеру и карты в руки, как специалисту по социальной политике. Что можно сказать об этом бубнении цифрами, все неплохо, могло быть хуже?

Евгений Гонтмахер: Российский рынок труда очень своеобразный. Когда начинаются кризисные явления не первый раз в нашей новейшей российской истории, казалось бы, по всем экономическим законам, как мы привыкли в Европе, тут же появляется большая масса безработных. Потому что бизнес высвобождает людей, чтобы сэкономить на издержках в эти сложные времена. Потом, когда кризис заканчивается, бизнес начинает снова набирать людей обратно. В России не так. В России мы помним по кризису 2008-9 года, потом то, что было в 2014 году и сейчас тоже, в основном снижают зарплаты. То есть люди формально продолжают работать, только им говорят: дорогие друзья, в два раза меньше. Или переводят на неполную занятость, люди подписывают соответствующие бумаги.

Почему возросли цифры безработицы в 2020 году, потому что правительство – это было уникальное дело, первый раз в России оно резко подняло пособие по безработице. Люди побежали срочно регистрироваться в центры занятости. Действительно несколько миллионов человек пришли туда, потому что стали платить, максимальный размер подняли до прожиточного минимума. В ряде регионов России, особенно бедных регионах это довольно приличные деньги, почему бы их не получить. Насколько я понимаю, сейчас эта халява стала немножечко закрываться, люди снова возвращаются на рынок труда.

Кстати говоря, у нас возросло количество людей, которые заняты в скрытой форме, они тоже формально числятся безработными, но он где-то как-то что-то подрабатывают. Я бы сказал так, вопрос не в том, сколько у нас безработных, сколько зарегистрировалось, а в качестве рынка труда. Проблема в том, что большинство людей у нас занято неэффективно. То есть они работают, получают за это очень низкую зарплату или они сидят в теневом секторе, за них никто не платит ни налоги, ни взносы страховые, то есть люди остаются фактически без пенсии. Тем более сейчас повышаются требования к тому, чтобы ты мог получать страховую пенсию. Отделаться просто этими тремя-четырьмя цифрами, доложить президенту, что у нас все на рынке труда и прочее, нет – это хроническое заболевание нашего рынка труда уже не один год.

Михаил Соколов: Они хотят давать финансовую помощь в размере трех МРОТ работодателям, которые возьмут на работу официальных безработных. Это бизнес привлечет?

Евгений Гонтмахер: Наверное, какую-то часть бизнеса это может привлечь, но это меры, которые радикально ничего не поменяют. Во время пандемии правительство тоже субсидировало рабочие места в тех компаниях, которые сохранили 90% занятости, субсидировали в размере как раз МРОТа. Это существенно ни на что не повлияло, потому что очень сложно было сохранить 90% занятости в условиях, когда спрос на твою продукцию или твои услуги резко упал. То же самое здесь: ты должен нанять троих из тех, кто зарегистрировался, тогда тебе определенная сумма будет субсидирована. Но для этого надо провести все процедуры, у тебя должны быть рабочие места, ты должен это все официально сделать. Это далеко не каждый может сделать.

Михаил Соколов: Какие меры не исчерпаны все-таки?

Евгений Гонтмахер: В этих экстремальных условиях ковида, в которых мы живем, кстати говоря, эти условия никуда не ушли, все эти разговоры, что стало полегче, экономическая динамика этого не показывает. Не исчерпан ресурс мер, когда людям просто надо напрямую выплачивать денежную помощь. Да, в прошлом году были такие выплаты в адрес детей два раза по 10 тысяч рублей.

Михаил Соколов: К школе обещают еще по 10 тысяч.

Евгений Гонтмахер: На самом деле нужно было сделать то, о чем многие говорили эксперты: нужно было всему взрослому населению выдать определенную сумму денег, может быть даже и не один раз, а два раза.

Михаил Соколов: Странно, что пенсионерам ничего не обещано в послании, хотя выборы, даже работающим.

Евгений Гонтмахер: Я думаю, приберегают как раз к выборам в зависимости от того, как все будет. Если бы Путин сейчас сказал в послании, что возобновляется индексация работающим пенсионерам, к выборам люди уже свыклись бы с этим, это для них не было бы новостью и предметом каких-то хороших эмоций.

Михаил Соколов: В августе порадуют?

Евгений Гонтмахер: Может быть. Я не исключаю, что этого вообще не будет объявлено, кстати говоря. Потому что эти две партии в правительстве, которые между собой соревнуются, какая-то из них в каком-то моменте побеждает, а в другом моменте побеждает другая партия. Я не исключаю, когда речь идет о работающих пенсионерах, кстати говоря, это порядка 400, может быть 500 миллиардов в год расходы дополнительные – это совсем немного, то все равно партия Минфина и Центрального банка говорит: ребята, зачем вбрасывать на рынок – это приведет к инфляции.

Михаил Соколов: Да и вообще политически, если сидит Навальный, его штабы разгромлены, оппозиции не существует, зачем подкупать людей, и так никуда не денутся, пойдут голосовать за "партию власти". Давайте включим опрос, что люди думают о деятельности нынешней власти.

Опрос на улицах Москвы

Михаил Соколов: Недовольных достаточно много. Как раз последний человек говорит о том, что ковид показал, как власть относится к населению. Сергей, на ваш взгляд, чьи интересы защищает сегодняшнее правительство, когда оно практически принимает решения?

Сергей Хестанов: Если говорить о финансовых решениях, то на первом месте стоит задача сохранения финансовой стабильности, под которой понимается низкий дефицит бюджета. Потому что опыт показывает, что именно дефицит бюджета – это неспособность государства выполнить свои самые необходимые финансовые обязательства, соответственно, пенсии, зарплаты бюджетников, силовиков и так далее. Уроки 1998 года выучены, международные резервы накоплены достаточно существенные. То, как прошли кризис 2008 года, потом 2015-го, позволяет предложить, что, скорее всего, логика принятия решений сохранится. Генералы всегда готовятся к прошедшей войне, особенно при условии, что они предыдущую войну выиграли.

Михаил Соколов: Тут еще подошла новость хорошая, что состояние в России миллиардеров превышает 35% от внутреннего валового продукта страны, это самая высокая концентрация богатств в мире. Отстает, кстати говоря, Швеция, там 30%, потом Индия – 20% ВВП. То есть Россия здесь на первом месте. Лидирует в Европе по инфляции и лидирует по миллиардерам в мире. Насколько такой режим экономически состоятелен и стабилен?

Евгений Гонтмахер: Во-первых, эти данные до этого были известны, другие есть расчеты, другие институции проводили расчеты. То, что у нас концентрация богатства, тут же речь идет не о текущих доходах, а о концентрации богатства, да, Россия тут впереди планеты всей. Приведет ли это к развитию? Нет. Потому что у нас миллиардеры связаны в основном с экспортным сектором нашей экономики, нефть, газ, уголь, металлы. У нас на первом месте сейчас господин Мордашов, который владелец части металлургической промышленности.

Они же получают валюту за экспорт своих продуктов. Мы же понимаем, что рубль у нас обесценился, поэтому у них, естественно, разрыв с теми людьми, кто получает в рублях зарплату и не такую большую, увеличился. Это просто снижает мотивацию значительной части общества работать. Потому что для того, чтобы было какое-то экономическое развитие, движение экономическое должно быть везде, а не в каких-то отдельных очень небольших секторах.

Да, хорошо работать в "Газпроме", хорошо работать в "Роснефти" или в той же "Северстали", но там же работает очень и очень незначительное число людей. Когда у тебя зарплата 15 тысяч рублей и ты считаешь, что это неплохая зарплата, видели в опросах, сколько люди хотели бы получать – 30 тысяч не в Москве, в Москве, понятно, планка немножко выше, а в провинции, 30–40 рублей если бы я получал – это вообще курто было бы. С людьми, которые живут в режиме выживания, как можно строить какую-то экономику, которая быстро растет, где люди действительно переобучаются, у которых есть желание повышать эффективность производительности своего труд? Это различие, о котором вы сказали, говорит, к сожалению, о не очень хороших перспективах.

Михаил Соколов: Деятельность правительства мы обсудили, про систему сказали, а вдруг какие-то санкции резкие возникают в связи, прямо скажем, странным поведением России на международной арене, склонностью к конфронтации и разным авантюрам. Какое-нибудь отключение SWIFT или по нефти, что тогда будет?

Сергей Хестанов: Мне кажется, что реально шансы совсем жестких санкций достаточно невелики. Гораздо выше и гораздо реальнее риски, связанные с трансграничным природным налогом, который нас ждет уже в следующем году, с исходом некоторых крупных судебных процессов, в том числе судебных процессов с очень большой, возможно, суммой претензий к Российской Федерации. Вот это риски, которые на каком-то среднесрочном временном диапазоне гораздо реальнее и гораздо опаснее. Санкции же – это скорее фактор, который сильно влияет на долгосрочные перспективы инвестиций в Российскую Федерацию, но на практике пока санкции довольно умеренно оказывают воздействие на российскую экономику.

Михаил Соколов: Последняя одна из новостей: "Северному потоку" регулятор Германии разрешил продолжить строительство. Значит, санкций серьезных не будет?

Евгений Гонтмахер: Я согласен с Сергеем, что серьезных санкций мы в ближайшее время не увидим в отношении России хотя бы по той причине, что готовится встреча Байдена и Путина. На этой встрече, если она будет, конечно, я думаю, что какие-то уступки со стороны хотя бы России точно будут. На самом деле те санкции, которые сейчас есть, они медленно, но верно все равно подтачивают нашу экономику, потому что это отсутствие инвестиций, это отсутствие технологий. Сергей правильно говорил, что повышается себестоимость нефти. Мы вынуждены идти дальше на Север с новыми месторождениями, а там нужно оборудование, которое Россия не производит. Поэтому у нас начинает постепенно схлопываться наш нефтегазовый сектор, просто нечего будет гнать по этим трубопроводам. Поэтому санкции – это существенно. Есть даже расчеты, что они у нас отняли за последние годы несколько процентов ВВП точно. Надо менять политику, в том числе внешнюю политику – это очевидно абсолютно.

Группа ученых нашла подозрительные данные в результатах клинического исследования российской вакцины "Спутник V". Разработчики вакцины объяснили часть из них опечатками, в другие предложили просто поверить, но предоставить необработанную информацию об исследовании в очередной раз отказались. Авторы критического письма ответом не удовлетворены: они не сомневаются, что российский препарат работает, но не уверены, что российской оценке его эффективности в 91 процент можно доверять.

На прошлой неделе один из наиболее авторитетных медицинских журналов The Lancet опубликовал открытое письмо с критикой статьи о клинических испытаниях российской вакцины "Спутник V". Эта статья, вышедшая в том же журнале в начале февраля, стала основным академическим источником информации об эффективности и безопасности препарата, разработанного в Центре имени Гамалеи. Ключевой разработчик "Спутника" Денис Логунов и его соавторы заявили, что в ходе основных клинических испытаний вакцина продемонстрировала эффективность на уровне около 91 процента.

Теперь ряд исследователей выступили с критикой работы российских ученых. В открытом письме упоминается целый ряд неточностей, недосказанностей и подозрительных данных, которые авторы письма обнаружили в статье разработчиков "Спутника V". Некоторые из претензий вполне конкретны – это неувязки в количестве испытуемых, принявших участие в КИ3 (клинических испытаниях 3-й фазы) вакцины, неоднозначные критерии для признания человека инфицированным, необычайная однородность результатов по разным возрастным группам. Впрочем, основная критика заключается в том, что ученым, несмотря на неоднократные обращения, так и не удалось получить доступ к необработанным данным исследования "Спутника" и его полному протоколу.

Одновременно с открытым письмом, публикацию которого, как утверждает один из авторов, журнал затянул на два месяца, в The Lancet вышел и ответ на него, подписанный Денисом Логуновым и некоторыми его соавторами по работе о КИ3 вакцины. Российские исследователи заявили, что часть поднятых вопросов – следствие "опечаток", а на требование продемонстрировать сырые данные ответили, что с точки зрения регуляторных процедур того, что опубликовано в статье вполне достаточно, и на этой основе российская вакцина уже получила регистрацию в 51 стране.

Президент Общества доказательной медицины Василий Власов, один из авторов открытого письма, считает ответ Дениса Логунова и его коллег неудовлетворительным. Власов рассказал Радио Свобода, в каких пределах может лежать настоящая эффективность "Спутника V", почему российскую вакцину не захотели регистрировать в Бразилии и поможет ли вакцинация справиться с новым подъемом заболеваемости в России:

– Как появилось открытое письмо в The Lancet, соавтором которого вы выступили?

– Публикация этого письма является результатом серии выступлений, прежде всего, выступления Общества специалистов доказательной медицины. Вскоре после появления второй статьи [о клинических испытаниях 3-й фазы вакцины "Спутник V"] мы дали ей собственную оценку. Иностранные коллеги, которые стали соавторами этого письма в "Ланцет", присоединились к нашей точки зрения и значительно ее обогатили.

– Это те самые иностранные, которые ранее опубликовали критическое письмо о данных первой и второй фаз исследования "Спутника", правильно?

– Некоторые из них. Все-таки разработка вакцины – это важный предмет международного интереса. Поэтому множество людей проявляет интерес к разработке вакцины в России.

– Какие из перечисленных в вашем письме претензий к работе вы считаете основными?

– Основными я считаю – отказ от публикации протокола исследования, отказ в предоставлении доступа к исходным данным и неполное сообщение результатов исследования. Вот это три основные позиции.

– В вашем письме упомянуты нестыковки в конкретных данных – по сравнению эффективности по разным возрастным группам, несоответствие числа участников, которые были даны в разных местах, и так далее. Вы намекаете, что несоответствие в конкретных численных данных может указывать на то, что результаты исследования были сфальсифицированы?

– Мы не используем такого грубого выражения. Указывая на очень маловероятные особенности в данных, мы используем выражение "это слишком хорошо, чтобы быть правдой".

– Насколько ответ, который ключевой разработчик вакцины Денис Логунов и соавторы дали на ваше письмо, кажется вам удовлетворительным?

– Фактически они дали два ответа на нашу публикацию. Первый ответ появился в виде коррекции к статье. Это произошло еще раньше, по-моему, недели две назад. Они сообщили, что здесь надо читать не так, а эдак, здесь число не такое, а такое, то есть поступили аналогичным образом, как и с первой статьей [по клиническому исследованию фазы I/II], при этом не приводя никаких объяснений [ошибок]. Тот ответ, который был опубликован в The Lancet вместе с нашим письмом, выглядит точно так же хамски неубедительным. Обратите внимание на то, что он подписан только тремя авторами, а не всем авторским коллективом, впрочем, такое бывает иногда. Кроме этого, некоторые предъявленные им претензии проигнорированы, а на некоторые отвечают в том же духе, в котором они отвечали на претензии к первой статье, что вы можете удивляться странностям в данных, но это правда – и все!

– То есть ни один из ответов по пунктам вас не удовлетворил, кроме исправления того, что разработчики называют "опечатками"?

– Какое тут может быть удовлетворение? Как я уже сказал, основные три претензии находятся за пределами этого письма. То, что Логунов не касается этих трех вопросов, это выглядит, с одной стороны, естественно, но, с другой стороны, определяет и наше отношение к этому ответу, поскольку они по-прежнему не сообщают дополнительные данные, которые отсутствуют в статье, не предоставляют доступа к протоколу, не предоставляют доступа к исходным данным. Читайте, что написано в статье, и все. Эту позицию обычно занимают люди, которые защищают слабый материал. Они боятся представить что-то дополнительное и новое, потому что в результате возникнут, вероятно, новые несогласованности, я так думаю.

– А разработчики других вакцин публиковали полные протоколы и сырые данные исследований?

– Разработчики других вакцин опубликовали протоколы. И они предоставляли полные данные в FDA и EMA.

– Центр имени Гамалеи, вероятно, должен был предоставить сырые данные исследования "Спутника" российскому регулятору?

– Я думаю, что они никому не предоставили, но я не могу этого утверждать.

– Но для регистрации в ЕС российские разработчики будут вынуждены предоставить полные данные EMA.

– ЕМА может потребовать исходные данные, а может не потребовать. Очень многое зависит оттого, как протекает регистрация. Учитывая внимание к российской вакцине, думаю, европейский регулятор захочет увидеть исходные данные. Предполагаю, что у центра имени Гамалеи в связи с этим возникнут проблемы.

– Открытая публикация сырых данных – вопрос научной этики, то есть разработчики "Спутника" вправе их не публиковать в открытом доступе, как они и пишут в ответе на ваше письмо?

– Не совсем так. Дело в том, что требование к доступу к исходным данным принципиально отсутствовало в мировой науке каких-то 30 лет назад. 20 лет назад оно уже было сформировано, но еще не стало правилом, а 10 лет назад оно уже стало правилом. Сегодня доступ к исходным данным является естественным и правильным, просто у издательского мира, у научного сообщества нет спецназа ГРУ для того, чтобы, грубо говоря, принудить условного Логунова это сделать.

– Большую часть критических замечаний из вашего письма должны были сделать редакторы и рецензенты журнала еще до публикации статьи о результатах 3-й фазы, так ведь?

– Абсолютно все! То, что эти проблемы не были замечены, – это жуткий позор для журнала. Я все-таки с "Ланцетом" имел дело как автор, поэтому имею представление о том, как они работают с публикуемыми статьями. Это очень серьезная работа. Предполагать, что такой текст мог бы быть опубликован в "Ланцете" при нормальном уровне работы с материалами, никакой возможности нет. Для меня очевидно, что они его тиснули не глядя.

– В пандемию в "Ланцете" было опубликовано несколько спорных статей, как минимум одну – про неэффективность гидроксихлорохина – пришлось отзывать.

– Да. Будем считать, что это побочный эффект спешки, хотя я слышал такую точку зрения, высказанную людьми знающими, что это поведение "Ланцета" внешне мотивировано. Но обсуждать эту тему всерьез мы не можем, потому что это слишком одиозная версия.

– Надо ли понимать ваше письмо так, что вы сомневаетесь, что вакцина "Спутник V" вообще эффективна?

– Понимаете, у нас в принципе нет других конкретных, точечных данных по эффективности и безопасности этой вакцины. Промежуточные результаты вакцинации в России и других странах не позволяют качественно сделать подобную оценку. Есть только статья в "Ланцете". Именно поэтому мы уделяем большое внимание тому, что там написано. И мы видим там необъяснимые цифры, мы видим, что авторы не хотят сотрудничать в установлении деталей. Поэтому мы должны к приведенным в статье точечным оценкам (грубо говоря – 92 процента эффективности вакцины) добавить очень широкий доверительный интервал. Я думаю, что будет обоснованно предполагать, что доверительный интервал к эффективности этой вакцины простирается где-то от 50 до 100 процентов. 50 процентов – это та эффективность вакцины, которую как минимальную заявляла ВОЗ. Это совсем неплохо. Но верить, что это именно 92 процента, как настаивают разработчики, сегодня мы, конечно, не можем. Это может утверждать Кирилл Дмитриев (глава Российского фонда прямых инвестиций, занимающегося дистрибуцией "Спутника V"), ему за это зарплату платят.

– В мире "Спутником" привиты уже миллионы человек. В Сан-Марино, где вакцинация шла в основном российским препаратом, эпидемия фактически остановлена, ситуация там заметно лучше, чем в соседних областях Италии. Значит, практика показывает, что "Спутник V" все-таки работает?

– Скорее всего. Но такие аргументы нужно приводить с большой осторожностью, потому что всегда, когда проводится кампания по вакцинации, применяются одновременно и другие меры. Например, в Израиле этой зимой и весной одновременно с активной вакцинацией были введены меры по изоляции и предотвращению распространения, все это сработало совместно.

– Логунов и соавторы в ответе на ваше письмо упоминают Аргентину, где используется "Спутник V". Они подчеркивают, что титры антител у вакцинированных показывают эффективность препарата.

– Вообще, опираться на титры антител можно только в ограниченных целях, на самых ранних этапах исследования. После того, как речь идет уже о применении вакцины и оценке ее эффективности, опираться на данные о появлении антител нельзя. Это все равно что судить о доходах человека по тому, какая на нем шапка.

– Один из самых громких скандалов со "Спутником V" – запрет на импорт вакцины, принятый регулятором в Бразилии. Агентство Anvisa среди прочего обратило внимание на то, что согласно поданным Россией документам допустимое в препарате количество способного к репликации аденовирусного вектора не равно нулю. Российские разработчики при этом утверждают, что на самом деле реплицирующих векторов в вакцине нет. То есть фактически импорт запретили из-за неаккуратности в документах?

– В общественном мнении, в том числе в российском правящем классе, существует такое представление, что производство лекарства – это плевое дело, вот надо только мужиков нанять, чтобы они быстро сварили. В действительности производство лекарств, в том числе производство вакцин, это не менее сложная отрасль, чем производство микросхем. Вот не умеют в России делать современные микросхемы, мы покупаем импортные процессоры, покупаем импортные компьютеры. Так вот с лекарствами точно такая же штука. Для того чтобы у нас выросла лекарственная наука, для того чтобы мы научились лекарства хорошо производить, нам нужно долго расти. Культура научной разработки, трансляции в практику, культура регуляторики у нас тоже находятся на низком уровне. Поскольку лекарства – это чрезвычайно ответственное дело, существует целая регуляторная наука. Регуляторные документы международные и национальные, допустим, в Евросоюзе, в США – это чрезвычайно обширная юридическая и техническая отрасль. Боюсь, что у нас в России вообще только один-два человека это адекватно понимают. Поэтому говорить о том, что дело просто в документах, – это принципиально неправильно. Это не что-то такое частное, а это принципиальная большая проблема и зрелости российского рынка, российской науки и российской регуляторики. Жаловаться тут нечего, надо расти.

Теперь возвращаясь конкретно к бразильской истории. Все регуляторы работают прежде всего на основании бумажной заявки, которую подают заявители. Этими заявителями могут быть разные компании. Например, в Европейском союзе заявителем по "Спутнику" является формально немецкая компания. Эта компания подала документы. Какой состав документов она подала? Такой, какой им показался разумным. И в этих документах бразильцы увидели данные о реплицирующем вирусе. У них стандарты – что его должно быть столько-то. А в документах написано, что в "Спутнике" допускается в несколько раз больше. И бразильцы говорят – мы эту грязную вакцину покупать не будем. Это вполне обоснованная позиция.

– Но Россия-то говорит: на самом деле никакого такого вируса там нет, вы в бумажку не смотрите.

– Да, да, да, здесь не надо читать, здесь мы селедку заворачивали. Это несерьезный разговор. Бразильское агентство стоит на страже интересов бразильского народа, грубо говоря, и использует законные подходы для того, чтобы эти интересы охранять. Если вакцина такая хорошая – докажите. Сам разговор насчет того, что реплицирующего вируса вообще нет – это разговор неграмотный. Нельзя доказать, что вируса нет. Можно только говорить, что вирус есть, обнаруживается. И вот когда берут большое разведение и говорят, что мы при таком разведении находим вирус, а при таком разведении уже не находим, вот отсюда появляется этот стандарт качества. Подчеркиваю, доказать, что вируса совсем нет, невозможно. Ты разводишь препарат много раз и смотришь – сейчас обнаруживаешь, сейчас тоже, а вот на этом уровне уже нет, значит, здесь отсечка. В российских документах этот принятый уровень безопасности (чистоты) оказался недостаточным для стандартов Бразилии. Кстати, неверно говорить, что бразильцы видели только документы. Бразильцы видели еще и наше производство. И когда они приезжали сюда инспектировать наше производство, им одно производство не показали. Соответственно, возникает вопрос – если вы это не показываете, значит, вам есть что скрывать?

– Им не показали именно Центр имени Гамалеи, который, как я понимаю, коммерческую вакцину не производит.

– Насчет того, что Центр имени Гамалеи не производит коммерческую вакцину, – я в этом не уверен. Я думаю, что в действительности Центр Гамалеи выпускал почти всю коммерческую вакцину вплоть до осени 2020 года. Точнее в деталях – это, конечно, страшная тайна.

– Вообще на историю "Спутника" есть две точки зрения. Первая – что вакцина получилась в самом деле хорошей, но культура испытаний, подготовки публикаций, документов, настолько плоха, что испортила репутацию эффективному препарату. Вторая – что с вакциной в самом деле есть проблемы, и нестыковки в исследованиях, публикациях и документах – именно из-за этого. Вы к какому варианту склоняетесь?

– Я думаю, что вообще разработка вакцин от COVID-19 в течение 2020 года – это одно из самых больших достижений мировой науки, одно из самых больших достижений человечества. Но поймите, данные о качестве этих вакцин мы берем не с потолка, а из публикаций и документов разработчиков. У нас нет других источников. Когда человек говорит, что вакцина хорошая, но про нее плохо написали, этот человек включает воображение, потому что он вакцины не видит, он видит только то, что написано. Я думаю, что, конечно же, имеют место проблемы с подготовкой данных к публикации, проблемы с проведением клинических испытаний, но, подчеркиваю, считать, что проблемы только здесь, а само исследование было проведено хорошо, ну, это по крайней мере несерьезно.

– Российские власти любят рассуждать, что против "Спутника" ведется политическая кампания. А на ваш взгляд – насколько в вакцинацию на мировом уровне вмешивается политика?

– Все, что происходит с этой эпидемией и в особенности с вакцинацией, – это связано с политикой. Вакцин недостаточно, политики хотят привязать вакцинацию к своим успехам, вспомним Трампа, вспомним Словакию, Бразилию! В России вакцинация точно так же связана с политикой. Вакцина – это большущее достижение, которое оказывает влияние на жизни миллиардов людей. Поэтому, конечно же, это все политизировано. Но это не означает, что нам нужно смотреть только, что сказал Мадуро или что сказал Борис Джонсон. Думаю, что все-таки самое важное – это вопросы более технические.

– Напоследок вопрос, не связанный напрямую с вакцинами, – идет ли в России "третья волна" эпидемии?

– Я еще в марте месяце говорил, что она начинается. Когда в январе говорили о том, что большая страшная вторая волна заканчивается и можно наконец вздохнуть, я предупреждал, что снижение заболеваемости наверняка будет недостаточно большим и через короткое время начнется новый подъем. Я категорически отказываюсь говорить о третьей, четвертой волне, потому что они сливаются, некоторые подавляются. Например, перед так называемой второй большой волной была небольшая маленькая, такая же история была в Британии, такая же история с подавленной летней второй волной была и в других странах. Новый постепенный подъем заболеваемости начался в России еще в конце февраля, в марте точно, он достаточно плавный, и его, видимо, скрывали путем манипуляций с данными. Сейчас эта завеса приоткрывается. Наша страна очень разнообразная, в одном месте волна кончается, в другом начинается подъем, поэтому общенациональной статистикой легко манипулировать.

Например, осенью в национальной статистике некоторые случаи переписывали из одного региона в другой. Мы имеем дело с очень сложной системой – опять проклятая политика, – в которой нам приходится триангулировать оценки на основе самых спорных источников для того, чтобы прийти к наиболее правдоподобному заключению. Я очень надеюсь, что нынешний подъем заболеваемости не будет большим в силу того, что у нас осенью уже переболело очень много людей. И я очень надеюсь, что количество умерших будет все-таки уменьшаться. Я обращаю внимание всех, что у нас сейчас каждый день умирает людей вдвое больше, чем умирало на весеннем пике. Возможно, на самом деле это артефакт, часть данных по осенне-зимней смертности была задержана и теперь размазывается в статистике задним числом, но и на этом фоне находится уже новый подъем смертности. Насколько он большой – я затрудняюсь сказать, поскольку данные выглядят искаженными.

– Говоря о том, что предстоящий пик будет не таким страшным, вы упомянули, что многие переболели осенью, но не упомянули, что все-таки многие и вакцинировались. Вы их не принимаете во внимание?

– Поскольку их пока не так много, позитивный эффект вакцинации в статистическом плане не так велик пока. Кроме того, надо иметь в виду, что вакцинированные люди, что вполне естественно, ощущают себя защищенными. И в этом смысле в текущий момент эффект вакцинации может быть очень небольшим. В России вакцинация дает позитивный вклад, но насколько он большой? Я думаю, что – небольшой, потому что большой вклад начинается где-то на уровне вакцинирования 40-50 процентов взрослого населения. Нынешний уровень вакцинации, конечно, кого-то защищает, но на общее течение эпидемии вряд ли оказывает большое влияние, – считает Василий Власов.

Искусство не знает национальных границ, художник – гражданин мира... Но это в теории. Советский Союз всегда стремился запереть художника на замок. И тогда, и сейчас Россия ревниво относится к успеху своих бывших подданных и стремится их вернуть, если не при жизни, то в виде останков. Самые большие и знаменитые возвращаются по собственной воле по обратному адресу, который они никогда не забывали. Предлагаем вашему вниманию новый, шестой эпизод подкаста "Обратный адрес".

Композитор Игорь Стравинский переехал в США в сентябре 1939 года в ореоле европейской славы. Но американскую славу ему ещё предстояло стяжать. Вскоре со Стравинским произошло одно из самых необычных событий в его жизни: он приехал с концертами в Лос-Анджелес и получил странное приглашение. Знаменитый мультипликатор Уолт Дисней просил русского композитора пожаловать к нему в студию.

Стравинский в недоумении. Он отправился на встречу вместе со своим другом балетмейстером Джорджем Баланчиным, который в это время работал в Голливуде. Оказывается, Дисней задумал полнометражную анимацию на классическую музыку. Одним из семи авторов этой музыки, и единственным живым, должен был стать Стравинский. Дисней был в восторге от своей идеи. Но Стравинского этот замысел поверг в ужас.

Лучше всех эту встречу изобразил драматург Фредерик Строппел в пьесе "Мир тесен".

Это вымышленный, но очень похожий на правду диалог (русский перевод Ольги Варшавер и Татьяны Тульчинской):

ДИСНЕЙ: Господин Стравинский! Очень рад!
СТРАВИНСКИЙ: Мое почтение, господин Дисней!
ДИСНЕЙ: Давайте сразу по имени! Уолтер. Можно Уолт.
СТРАВИНСКИЙ: Но ведь мы так мало знакомы... Впрочем, как вам угодно... м-м-м... Вальтер.
ДИСНЕЙ: Хлебнёте чего-нибудь? Кофе? Водки? Давайте вашу шубу.
СТРАВИНСКИЙ: Увольте. Не дам. И не... хлебну.
ДИСНЕЙ: Ну сядьте хотя бы (указывает на заголовок в лежащей на столе газете). Что скажете о вторжении немцев в Польшу?
СТРАВИНСКИЙ: Весьма прискорбное событие.
ДИСНЕЙ: Ну вы же сами подписали Пакт о ненападении с Гитлером! Не работает ваш договорчик...
СТРАВИНСКИЙ: Лично я ничего не подписывал.
ДИСНЕЙ: Вас понял. Мы художники, а значит – граждане мира, верно? У меня правило – в политику не вникаю. Грязное дело... Короче – рад, что вы заглянули. У вас тут гастроли?
СТРАВИНСКИЙ: Да.
ДИСНЕЙ: По всей Америке?
СТРАВИНСКИЙ: Да.
ДИСНЕЙ: Нравится наша Америка? Я всю её объездил, от Тихого океана до Атлантики. Такого повидал – не поверите! Великая страна, лучшая на свете!
СТРАВИНСКИЙ: Позвольте узнать: в каких еще странах вы бывали?
ДИСНЕЙ: Да почти во всех! Обожаю путешествовать. И знаете, что я заметил? Люди-то везде одинаковы. Болтают на разных наречиях, а над моим утенком Дональдом хохочут все. Анимация – это всемирный язык. (Стравинский рассеянно кивает.) Вы, значит, в Голливуде концерт даете?
СТРАВИНСКИЙ: Дирижирую. Исполняем мои произведения: "Фантастическое скерцо", "Аполлон Мусагет" и сюита из "Жар-птицы".
ДИСНЕЙ: Обожаю вашу "Жар-птицу"!
СТРАВИНСКИЙ: Кажется, ещё остались билеты.
ДИСНЕЙ: Я бы из неё сделал шикарный фильм!
СТРАВИНСКИЙ: Занятная мысль...
ДИСНЕЙ: Так давайте обсудим!
СТРАВИНСКИЙ: Возможно, когда-нибудь...

ДИСНЕЙ: Прямо сейчас! Слушайте, я человек дела. Если вгрызусь – мёртвая хватка… А вот – "Петя и волк"! Тоже вышел бы потрясающий фильм!
СТРАВИНСКИЙ: Вы находите?
ДИСНЕЙ: Персонажи, музыка – всё здорово. Напрасно там у вас гибнет утка, но мы это обсудим.
СТРАВИНСКИЙ: Обсудить, разумеется, можно. Но позвольте заметить: "Петя и волк" – сочинение Прокофьева.

ДИСНЕЙ: Точно? Ну, вам виднее, свою музыку небось отличаете… Чёрт, я был уверен, что ваша!
СТРАВИНСКИЙ: Даже стиль не мой.
ДИСНЕЙ: Не скромничайте, Игорь, вы у нас талантище! Ладно, отложим этот разговор на будущее.
СТРАВИНСКИЙ: В будущем это всё равно будет Прокофьев.
ДИСНЕЙ: Да вы упрямец!
СТРАВИНСКИЙ: Итак, к делу… Вы взяли мою "Весну священную"...
ДИСНЕЙ: Музыка – высший сорт!
СТРАВИНСКИЙ: Благодарю покорно...
ДИСНЕЙ: У меня от нее прямо мурашки. Особенно это место… как там? "Танец Земли"? Ух, крепко забацали! Мы под вашу музыку конфетку сделаем!
СТРАВИНСКИЙ: Конфетку?..
ДИСНЕЙ: Вы у нас станете знаменитостью! То есть вы и так знаменитость, но в узких кругах. Нормальные люди о вас ни сном ни духом. После моего фильма о вас узнает весь мир! Мы вас раскрутим, провезем по стране – Нью-Йорк, Чикаго… Слушайте, давайте отщелкаем вас со Стоки! Сейчас гляну расписание… (роется в бумагах на столе).
СТРАВИНСКИЙ: Что такое Стоки?
ДИСНЕЙ: Леопольд Стоковский. Наш дирижер. Вы наверняка его знаете.
СТРАВИНСКИЙ (кисло): Имею удовольствие...
ДИСНЕЙ: Мы зовем его Стоки. У нас по-простому, без церемоний. Потусуетесь в Голливуде – будем звать вас... Игги!
СТРАВИНСКИЙ: Не предвижу возможности путо... пусто…соваться.
ДИСНЕЙ (проверяет по бумажке): Эх, Стоки будет только в среду. Он у нас орёл – всю музыку для фильма подобрал! Бетховен, Чайковский, Мусоргский, Шуберт... И вы!
СТРАВИНСКИЙ: Великие покойники и я! Сбылись мечтания.

ДИСНЕЙ: Никаких мечтаний! Полный реализм – такой анимации еще никто не делал. Поверьте: когда на вас ринутся динозавры, вы из штанов выпрыгнете!
СТРАВИНСКИЙ: Простите, как вы сказали? Динозавры? Вероятно, я ослышался...
ДИСНЕЙ: Не ослышались! Мы провели целое расследование. Привлекли экспертов, палеонтологов, чёрта лысого... Так что динозавры у нас – высший сорт! От настоящих не отличите! Придумали роскошную сцену: битва королевского тираннозавра со стегозавром. Это, скажу я вам, вещь!
СТРАВИНСКИЙ: Позвольте... Минуточку... Битва динозавров?
ДИСНЕЙ: Битва динозавров!
СТРАВИНСКИЙ: Под мою "Весну священную"?
ДИСНЕЙ: Ну да! Красотища! Мы с ребятами слушали вашу музыку, эти безумные, дикие ритмы, и вдруг меня осенило: подадим эту историю вот под таким соусом – да, внезапным! да, неожиданным! И всё сошлось! Ведь ваша музыка – о сотворении мира. А у нас – динозавры! Доисторические времена! Начало начал!
СТРАВИНСКИЙ: Господин Дисней! При всем уважении – в моей музыке уже имеется, как вы изволили выразиться, соус. Это история о древних обрядах и ритуалах языческой Руси. Хочу подчеркнуть – речь идет о людях. Не о динозаврах.
ДИСНЕЙ: Знаю, знаю... Я ваше либретто до дыр зачитал! Здорово закручено. Но для фильма нужно что-то простое и понятное.
СТРАВИНСКИЙ: Название "Фантазия" – вы, разумеется, сами измыслили?
ДИСНЕЙ: Стоки придумал. Отличное, правда? Тут вам и тайна, и чудо. И звучит по-умному. Хотим интеллектуалов тоже зацепить. А что, плохое название?
СТРАВИНСКИЙ: Удовлетворительное. Учитывая, что его придумал господин Стоковский.
ДИСНЕЙ: Вот оно что! Стоковского, значит, не любите!
СТРАВИНСКИЙ: Не скажу, что он мой любимый интерпретатор современной музыки. А также романтической. И любой иной. В особенности – моей!
ДИСНЕЙ: А он о вас очень хорошо отзывается.
СТРАВИНСКИЙ: Естественно. Он на моей музыке карьеру сделал. Но мы несколько отклонились от темы... Прошу вас уяснить простую вещь: "Весна священная" – балет с очень конкретным сюжетом, с ним связана каждая нота! Это единое целое.
ДИСНЕЙ: Разве я спорю, Игорь? Вы великий композитор! Вы сочинили шикарную музыку на шикарный сюжет. Мы просто прибавим довесочек. Визуальный! И в этом вся фишка!
СТРАВИНСКИЙ: Довесочек?? Фишка??
ДИСНЕЙ: Ну да. Одна картинка дороже тысячи слов. А у нас 24 картинки в секунду. Вообразите: звучит ваша музыка – "та-да-та-да-бум"! Как это называется?
СТРАВИНСКИЙ: "Та-да-та-да-бум"? Глиссандо.

Разговор продолжался в том же духе. Стравинскому нужны были деньги, а Дисней предлагал 5 тысяч долларов, прекрасно зная, что музыка, написанная в 1913 году в Швейцарии, не защищена копирайтом в Америке, и он может использовать ее даром. В декабре 1939-го Стравинский приехал в студию Диснея на просмотр "Фантазии". Он остался в шоке от увиденного и услышанного и рассказывал об этом так:

"Помню, кто-то предлагает мне ноты, я говорю, что у меня есть свои, а мне говорят: "Так всё же поменяли". Так и оказалось. Инструментовку снабдили разными фокусами – так, например, глиссандо духовых звучало октавой выше. Порядок частей перемешали, хотя это не спасло исполнение, которое было омерзительным. Об изобразительном ряде мне нечего сказать – не хочу критиковать беспомощный идиотизм".

У Диснея остались совершенно другие воспоминания. По его словам, композитор был "заметно тронут" и даже будто бы воскликнул: "Это именно то, что я хотел выразить своей музыкой!"

Они ещё много ссорились, Стравинский капризничал, но в итоге не устоял под напором Диснея и смирился, убежденный, что картину ждет неминуемый провал. У картины непростая прокатная судьба, но в конечном счете она собрала в 36 с половиной раз больше средств, чем в нее было вложено, а вложено было чуть больше двух миллионов с четвертью. Но главное – "Фантазия" прославила Стравинского, сделала "Весну священную" американским шлягером, узнаваемым с первых тактов.

Впоследствии голливудские продюсеры ещё несколько раз заказывали Стравинскому музыку для игровых фильмов, но из-за его строптивого характера эти сочинения не вошли ни в один. Он не терпел диктата продюсеров, не хотел укладываться в голливудский формат, да и музыка его казалась слишком сложной для кино. И всё-таки произведения Стравинского покорили Голливуд: согласно базе imdb.com, они звучат в 133 фильмах, не считая бесчисленных подражаний.

С кем Стравинский действительно работал душа в душу – так это с Джорджем Баланчином. Два выходца из России познакомились во Франции, но по-настоящему нашли друг друга на американской земле. Баланчин был так влюблен в музыку Стравинского, что ставил балеты даже на его инструментальные сочинения, не предназначенные для балетной сцены.

Мой друг Роберт Майорано, ученик Баланчина и солист его труппы New York City Ballet, танцевал в нескольких балетах Стравинского и близко наблюдал совместную работу двух маэстро.

– Скажи, у них было то, что называется в Америке "персональной химией", а по-русски "родством душ"?

– У Баланчина и Стравинского? Без сомнения.

По словам Роберта, Баланчин был прирожденным музыкантом. Он никогда не приспосабливал музыку к своей хореографии.

– Музыка давала ему идеи. Он не шёл к композитору со своими идеями. Он слушал музыку Стравинского, которая влекла его, и сочинял балет. Первый их балет, какой я знаю, – "Аполлон".

"Аполлон" Стравинского – Баланчина. Аполлон – Жак д'Амбруаз, Терпсихора – Диана Адамс, Каллиопа – Джиллана, Полигимния – Франсия Расселл. Канадская вещательная корпорация, 1960 год

– Ни одна балерина ни разу не сказала Баланчину: "Мне не нравится эта музыка". Потому что они все хотели танцевать в балетах Баланчина, какого бы композитора он ни выбрал. Какая-нибудь могла сказать: "С ума сойти, что за музыка!" А Баланчин отвечал: "Именно! Вот ты и будешь у меня танцевать ее как сумасшедшая".

Первый балет Стравинского, в котором танцевал Роберт, – "Агон". Этим словом греки и римляне называли спортивное состязание. У Стравинского и Баланчина это состязание танцовщиков.

– "Агон" не был написан Стравинским. В том смысле, что не было такого, что Баланчин услышал музыку "Агона" и сказал: "О, я хочу это поставить!" Это балет, над которым они действительно работали вместе. Баланчин говорил Стравинскому: "Напишите мне па-де-де, чтобы оно длилось меньше пяти минут". И Стравинский писал. "Напишите мне соло вот для этого танцовщика". И Стравинский писал. Они разговаривали.

При этом Стравинский не терпел приблизительности. Когда Баланчин просил его сочинить сцену "в одну-две минуты", он отвечал: "Я должен знать точно. Если минута – это будет одна музыка, если две – совсем другая. Может быть, это будет минута и тридцать секунд?"

Стравинский и Баланчин работают над балетом "Вариации памяти Олдоса Хаксли" (1966 год). Ещё один пример музыки, изначально не предназначенной для балета. Солистка – Сьюзен Фаррелл

– А мог Стравинский, например, не согласиться с кастингом Баланчина?

– То есть мог ли он сказать: "Мне не нравится этот солист" – и Баланчин менял солиста? Нет. Так же как Баланчин не подвергал сомнению решения Стравинского, Стравинский не позволял себе этого по отношению к Баланчину. Иной раз Стравинский смотрел на сцену с удивлением, что вполне естественно. Но он никогда не предлагал что-нибудь изменить.

Это был исключительно плодотворный творческий союз. Они создали вместе 29 балетов. Ни с каким другим композитором Баланчин не работал так много.

– Они оба опередили свое время. Не знаю, когда впервые и какую именно музыку Стравинского услышал Баланчин – он мне не говорил, а я не спрашивал. Но я просто знаю, что они оба одинаково уважали друг друга и восхищались друг другом.

А основатель New York City Ballet Линкольн Кирштейн говорил, что Баланчин чувствует смирение только перед двумя личностями – Богом и Стравинским.

Трейлер программы "Баланчин и Стравинский" Датского королевского балета. 2012 год

В октябре 1962 года труппа New York City Ballet, в том числе и 16-летний Роберт, приехала на гастроли в Советский Союз. В аэропорту Баланчина встречали с необыкновенной помпой.

– Я там был, когда русский журналист сказал: "Добро пожаловать в Россию – страну классического балета!" А Баланчин говорит: "Нет, вы – романтический балет. Теперь классический балет в Нью-Йорке".

Это произошло не только потому, что в Школе американского балета преподавали многие артисты дягилевской труппы, но и благодаря Стравинскому и его неоклассическому стилю.

– И мы танцевали "Агон". А большинство русских музыкантов никогда не слышали Стравинского. Помню, когда мы танцевали "Агон", Роберт Ирвинг, дирижёр, в какой-то момент был вынужден постучать палочкой по пульту и остановить оркестр, потому что музыканты играли неправильно и слишком быстро. Ты когда-нибудь видел, чтобы дирижёр останавливал оркестр во время спектакля? Двое танцовщиков танцуют и вдруг слышат вместо музыки... (стучит карандашом по столу).

New York City Ballet прилетел в Москву 6 октября, а 15 днями прежде, 21 сентября того же года, в Москве встречали Стравинского. У этого визита долгая предыстория.

Строго говоря, Стравинский никогда не эмигрировал из России. Он с семьей оказался в Швейцарии, когда началась Первая мировая война. Он с энтузиазмом воспринял Февральскую революцию, но в большевистскую Россию возвращаться не хотел. Его музыку продолжали исполнять на родине, а в 1925 году Анатолию Луначарскому пришло в голову пригласить Стравинского в СССР. 21 июля вопрос обсуждался на Политбюро. Постановили: "Не возражать против приезда Стравинского, Прокофьева и Боровского" (очевидно, пианиста Александра Боровского).

В августе Стравинский получил письмо от Надежды Яковлевны Брюсовой, сестры поэта, проректора Московской консерватории и чиновницы Наркомпроса по совместительству. Она писала ему по поручению Луначарского:

"Правительство согласно на Ваше возвращение в Россию. Оно согласно дать Вам полную амнистию за все прежде совершенные проступки, если даже таковые имели место. Само собой разумеется, гарантии неприкосновенности в случае какого бы то ни было контрреволюционного поведения в будущем Правительство дать не может".

Стравинский ответил холодно и по-французски, ссылаясь на отсутствие машинки с русским шрифтом:

"Мадам, я был очень удивлен, получив Ваше любезное письмо, посланное 10 августа, так как я никогда не обращался с подобными просьбами..."

От приглашения он отказался ввиду большой занятости. При Сталине Стравинского уже не приглашали. В советской критике он превратился в ярого реакционера и антисоветчика. Вот пара характерных цитат. 1952 год, рецензия на оперу "Похождения повесы":

"Среди космополитствующих дельцов музыкального модернизма первое место занимает мрачная фигура Игоря Стравинского, верноподданного трумэновской Америки. Открыто провозглашая себя врагом идейности искусства, противником народности и реализма, Стравинский фабрикует десятки произведений, отмеченных каиновой печатью аморального индивидуализма человека без родины".

1958 год, опус под названием "Священная какофония":

"Жутко об этом думать...""Самое тягостное в этой музыке – её намеренное, насильственное бездушие, усердное выхолащивание всего хотя бы отдаленно напоминающего живую, естественную мелодию. Сколько стараний должен был применить композитор, чтобы вытравить из своей музыки логику, мысль, эмоцию и не дать возможности слушателю уловить хотя бы проблески человечности!"

И вдруг отношение к нему резко меняется. В июне 1961 года на музыкальный фестиваль в Лос-Анджелесе приезжает советская делегация во главе с первым секретарем Союза композиторов СССР Тихоном Хренниковым. Стравинский приглашает делегацию к себе домой и получает от Хренникова неожиданное приглашение справить 80-летний юбилей на родине. Стравинский в растерянности. На следующий день он из вежливости идёт на концерт советской музыки и пишет своему другу Петру Сувчинскому в Париж, что это "хлам невероятный". Но что же делать с приглашением? Советская делегация раззвонила о нём газетам и радио. Ясно, что Хренников действовал не по собственному почину, вопрос согласован на самом верху. Стравинский говорит, что ему "жутко об этом думать, жутко заглядывать в 80-летие, жутка музыкальная действительность России... жутка мысль, что придется улыбаться, когда хочется рвать... Я не подготовлен к этому, я не имею веры в то, что приглашение меня есть искреннее раскаяние и бесповоротная перемена ко мне и моей музыке".

Сувчинский советует принять приглашение, но Стравинский ещё долго колеблется. Его уговаривает его страстная поклонница пианистка Мария Юдина, ему пишет из Ленинграда племянница Ксения, которую он никогда не видел, – оказывается, её семья живет в том же доме на Крюковом канале, где вырос Стравинский:

"Кстати, дом, где ты провел многие годы, совсем не был разрушен (тебя неправильно информировали), и наша семья в нём так до сих пор и живет. В него, правда, во время войны попало несколько снарядов, но эти разрушения были вскоре восстановлены. Выходящее к нашему дому крыло Мариинского театра было разрушено бомбой, но его отстроили уже в 1944 году. Я половину блокады прожила в Ленинграде, и всё это происходило на моих глазах. Парикмахерская, откуда ты в детстве наблюдал приезд шаха персидского, до сих пор тут же и находится, и мы все ею пользуемся".

Сердце Игоря Федоровича дрогнуло, он решился ехать. В августе 1962 года в монреальском аэропорту он встретился с дирижёром Геннадием Рождественским и сказал ему утвердительно, что собирается приехать в сентябре. Рождественский записал беседу на магнитофон. Всесоюзное радио поставило запись в эфир. Оркестры в Москве и Ленинграде разучивали сочинения Стравинского. А он, в ответ на письмо Юдиной, в котором она сообщала, с каким нетерпением на родине ждут его в гости, написал:

"Как странно – "в гости" на "Родину". Это и есть наша трагедия, что мы на эту "Родину" можем быть приглашены лишь в гости..."

Стравинский провел в Москве и Ленинграде три недели: смотрел спектакли на свою музыку, дирижировал своими сочинениями, бывал в местах, которые не видел 40 лет, встречался с коллегами, журналистами, поклонниками, родственниками. Была у него и встреча с Никитой Хрущевым. Программа визита была заполнена до отказа. Рассказать о нём я попросил Анастасию Козаченко-Стравинскую, основателя и президента Фонда семьи И. Ф. Стравинского и его сыновей. Игорю Стравинскому она приходится праправнучатой племянницей.

– Настя, для начала объясните свое родство с Игорем Фёдоровичем.

– У Игоря Фёдоровича было трое братьев. Старший брат Роман, который, к сожалению, скончался в раннем возрасте, не оставил после себя никого. Затем второй брат по старшинству Юрий Федорович Стравинский, который был архитектором, затем Игорь и Гурий. Юрий Фёдорович является моим прямым прапрадедушкой. Как я сказала, Игорь Фёдорович был очень близок со своим братом, об этом свидетельствуют многочисленные совместные фотографии. Это очень любопытные, очень творческие потрясающие фотографии в их имениях, где семья проводила лето, также воспоминания, письма. Но, к сожалению, в 1907 году туберкулез, тяжелая форма... Этой же болезнью была поражена первая жена Игоря Фёдоровича Екатерина, из-за чего семья все лето в Устилуге, а лето в проводила в Швейцарии. Это, конечно, такой рок Стравинских, потому что именно туберкулез выкосил часть этой семьи.

Устилуг в Волынской губернии на Украине - имение первой жены Стравинского Екатерины Носенко. Юрий Стравинский скончался в мае 1941 года. Четвертый брат Гурий стал оперным певцом, пел в частной опере и Мариинском театре. В 1914 году он был призван в армию и умер на Южном фронте от тифа.

– У Юрия Фёдоровича было две дочери, я так понимаю?

– Две дочери. Ксения Юрьевна, которая как раз хлопотала по поводу приезда Игоря Фёдоровича, и Татьяна. Ксения Юрьевна была архитектором по стопам отца, Татьяна Юрьевна была художницей. У Татьяны Юрьевны был сын Роман, он мой дедушка.

– О визите хлопотали многие, но одну из решающих ролей сыграл, кажется, дирижер Геннадий Рождественский. Он растрогал Стравинского тем, что подарил – точнее, вернул ему – первое издание прелюдий Дебюсси с дарственной надписью Стравинскому. Этот раритет Рождественский, будучи студентом Московской консерватории, купил за 20 копеек в букинистическом магазине.

– В архивах фонда сохранилась машинописная расшифровка интервью Геннадия Рождественского с Игорем Федоровичем, если не ошибаюсь, в августе 1962 года в аэропорту в Канаде. Геннадий Николаеввич спрашивает Игоря Федоровича: "Насколько решен вопрос с вашей поездкой в Советский Союз?" Игорь Федорович отвечает: "Видите ли, я вообще ничего решать не могу, столько всяких вещей может случиться до этой поездки. Что я могу сделать – это желать. Я, конечно, очень желаю этого. Я надеюсь, что осуществлю эту поездку. Я хотел поехать в Россию в июне месяце или в мае. Приезжали русские музыканты, композиторы из Союза русских композиторов, Хренников и другие, нанесли мне очень милый визит. Я был очень рад с ними познакомиться. Они меня попросили и им отплатить визитом. Я сказал, что с радостью. Они сказали: "Как вам стукнет 80 лет, пускай стукнет это в России и никогда в другом месте". Я говорю, что с наслаждением, если только буду в состоянии осуществить. Но оказалось, у меня больше препятствий в смысле различных других мероприятий в июне, я решил отложить это и сообщил, что с удовольствием приеду. Теперь я собираюсь поехать в сентябре. Надеюсь, что ничего мне не помешает, у меня нет других ангажементов в это время, единственное, что помешает, если бы я заболел".

– Известно о напряженных, сложных отношениях между Стравинским и Дмитрием Шостаковичем. Но именно Шостакович стал – или попытался стать – связующим звеном между Стравинским и его родственниками в Советском Союзе.

– После войны в 1945 году жена Юрия, старшего брата, Елена Николаевна попыталась восстановить связь с Игорем Фёдоровичем, к сожалению, безуспешно. Она написала письмо Шостаковичу с просьбой найти для нее адрес Игоря Фёдоровича. Сохранилось это письмо, ответ с адресом она получила. Письмо очень интересное. Но, видимо, в своем письме она обращается к композитору "товарищ Шостакович", потому что в ответ он пишет: "Зовут меня Дмитрий Дмитриевич". Вряд ли Елена Николаевна не знала его имени, скорее, это было связано с всеобъемлющим страхом. Елена Николаевна потом написала Игорю Фёдоровичу в феврале 1947 года, но ответ не получила, вскоре она умерла от инсульта, переписка опять оборвалась. Началась холодная война, поэтому концы немножко пропали. Интересно, что именно Шостакович оказался такой фигурой между ними при всей сложности отношений.

– Кошка между ними пробежала позднее...

– В записках Ксении Юрьевны есть воспоминания про отношения Игоря Федоровича Стравинского с Шостаковичем. Она упоминает, что после банкета у Фурцевой, на котором был Шостакович, она спросила своего дядю, как он относится к Шостаковичу. Говорит, что дядя был очень серьезным, как-то посмурнел, потемнел и сказал, что у нас очень сложные отношения. Видимо, имелось в виду то обстоятельство, что в Америке Игорь Федорович высказался довольно неблагоприятно о Дмитрии Шостаковиче, тот об этом узнал. Это было как раз в тот момент после гонений Шостаковича на него в 1949–50-х годах. Он был в США, из осторожности отказался встречаться со Стравинским в том числе.

Это Стравинский отказался встречаться с Шостаковичем. Шостакович был кумиром Америки, а Стравинскому его музыка не нравилась, и он не скрывал этого. В марте 1949 года в США ждали делегацию советских деятелей культуры, в составе которой был и Шостакович. Это была сенсация, потому что совсем недавно Шостакович подвергся разгромной партийной критике в числе других так называемых "формалистов". Музыкальный критик New York Times Олин Даунс предложил Стравинскому подписать коллективный приветственный адрес, Стравинский телеграфировал: "Все мои этические и эстетические убеждения противоречат подобному жесту". Этот ответ был опубликован. Спустя несколько дней Стравинского спросили в интервью, намерен ли он встречаться с Шостаковичем. Стравинский ответил: "Как можно говорить с ними? Они несвободны. Невозможна дискуссия с людьми, которые несвободны".

По-моему, это гораздо честнее того, что учинил публично композитор Николай Набоков. Он спросил Шостаковича, как он относится к критике Стравинского, Хиндемита и Шёнберга в газете "Правда". Это была чистой воды провокация, и Шостакович ответил на неё точно так же, как Ахматова английским студентам, спросившим её, как она относится к критике в свой адрес в постановлении ЦК КПСС. Оба сказали, что согласны с критикой.

- Из записок Ксении Юрьевны Стравинской известно, что встреча с родными была очень теплой, он побывал в доме на Крюковом канале, где сам жил когда-то. Настя, расскажите об этом посещении, наверняка об этом сохранилось семейное предание.

– Он родился в Ораниенбауме, ныне город Ломоносов. В эту квартиру его привезли после рождения. В этой квартире он провел свое детство, прямо напротив Мариинского театра. В этой квартире оставалась жить вся семья, сначала мать Анна Кирилловна до того, как она уехала во Францию в 1922 году, потом брат Игоря Фёдоровича Юрий со своей семьей, а после смерти Юрия в квартире оставалась его младшая дочь Ксения со своей семьей. Конечно, квартира уплотнялась, ещё в 20-е годы она стала коммуналкой, но Стравинскому никто не хотел об этом говорить. По сути в этой квартире размещалось пять человек, две семьи. Нельзя было сказать о том, что это коммунальная квартира, поэтому были устроены своеобразные декорации. Соседи на время посещения Игоря Фёдоровича были выдворены из дома, все их комнаты были заперты. В записках Ксении Юрьевны они назывались: "ой, там у нас детская, там у нас спальня, поэтому давайте мы останемся именно в этих комнатах". Это были те самые комнаты, которые в реальности принадлежали семье Ксении Юрьевны, из них была организована столовая, гостиная... Игорь Фёдорович был, по свидетельствам, очень тронут приемом. Моя бабушка готовила небольшие пирожки к бульону, о которых он тоже отзывался очень хорошо.

– То есть без потемкинской деревни не обошлось...

Из записок Ксении Стравинской:

"Можно себе представить, что у нас только творилось дома в этот день! В комнатах, где жила наша семья, что-то переставлялось, выносилось, что-то доставалось из глубин буфета и сундука. На кухне было не меньше дел – еда должна быть сугубо домашняя. Ведь наш дом был единственный в России частный дом, который посетили Стравинские. Итак – пирожки с капустой, пирог с яблоками, домашнее варенье и, конечно, вино, водка и всякие закуски. Все должно было радовать Игоря Федоровича, должно было предстать перед ним наилучшим образом. Сохранились кое-какие вещи – бронза, книжные шкафы, фарфор, портреты и др., – которые принадлежали его родителям и которые ему, без сомнения, приятно будет увидеть как напоминание о детских и юношеских годах... Стоя у окна, Игорь Федорович разглядывал жилой дом и Дворец культуры имени Первой пятилетки, выстроенные на другой стороне Крюкова канала, на месте, где раньше были тюрьма "Литовский замок" и Литовский рынок. Всё совсем не то, и вместе с тем это – Крюков канал со знакомой решеткой..."

Игорь Стравинский в СССР. Монтаж кинохроники

– В последний день визита, перед самым отъездом, когда Стравинские уже сидели на чемоданах, Хренников повис на телефоне и все же добился аудиенции у Хрущева. Она состоялась 11 октября. Об этой беседе существует много легенд, но нет ни одного свидетельства из первых уст. Настя, что нам доподлинно известно о разговоре Игоря Фёдоровича с Хрущевым?

– О встрече Игоря Фёдоровича с Хрущевым нет никаких личных отзывов, я говорю именно о записях Ксении Юрьевны. Во-первых, это связано с тем, что визит к Хрущеву состоялся непосредственно перед самым отлетом Игоря Фёдоровича из Советского Союза, он просто не мог поделиться своими впечатлениями с племянницей. Во-вторых, не думаю, что это имело такое уж значение для Игоря Фёдоровича. Тем не менее, сохранились некоторые вырезки из статей того времени, которые хранила Ксения Юрьевна.

Например, в статье от 12 октября говорится, что встреча длилась 38 минут, в присутствии Хренникова, в присутствии Веры Артуровны Стравинской, второй супруги Игоря Фёдоровича, Роберта Крафта, его неизменного секретаря. В основном они говорили о музыке советских композиторов и некоторой возможности продолжения популяризации музыки Стравинского в Советском Союзе. Но опять же это не личное воспоминание. В переписке между Ксенией Юрьевной, Верой Артуровной и Робертом Крафтом можно найти небольшую информацию. Например, есть такая цитата, пишет Вера Артуровна Ксении Юрьевне: "Разговаривая с Хрущевым, Игорь Фёдорович дошел до того, что забыл, что он музыкант". Беседа, по её словам, была очень сердечной. В связи с чем это написано, почему так разнятся мнения? Думаю, тут имела место самоцензура в том числе. Вера Артуровна сообщает Ксении Юрьевне, что Хрущев говорил о замечательных вещах во время этой встречи, что были планы развития Советского Союза, что на Стравинского это произвело большое впечатление. Он говорил с Хрущевым как с большим художником, на разные темы, которые интересовали их обоих. Эта информация такая... очень сложная.

В заключение послушаем голос Игоря Стравинского. С этим словом он обратился к публике Большого зала Ленинградской филармонии 8 октября 1962 года перед тем, как встать за дирижерский пульт.

Игорь Стравинский прожил на свете ещё восемь с половиной лет, но в Россию больше не возвращался. Однако его единственный приезд снял цензурные запреты не только с его собственной музыки, но и с музыки других выдающихся западных композиторов, прорубил окно в "железном занавесе" и впустил свежий воздух в советские концертные залы и на оперные и балетные подмостки. "Время не проходит, проходим только мы", – сказал он однажды. А ещё сказал так: "Мою музыку лучше всего понимают дети и животные".

Подписывайтесь на подкаст "Обратный адрес" на сайте Радио Свобода

Слушайте наc на APPLE PODCASTS – GOOGLE PODCAST – YANDEX MUSIC

Семейные фотографии и факсимиле письма Дмитрия Шостаковича предоставлены Фондом семьи И.Ф. Стравинского и его сыновей

Федеральная служба по финансовому мониторингу внесла штабы Навального в перечень экстремистов и террористов. Она приняла такое решение несмотря на то, что только 17 мая суд рассмотрит по существу иск прокуратуры о признании экстремистскими организации, связанные с политзаключенным Алексеем Навальным. Перед майскими праздниками его соратник Леонид Волков сообщил, что распускает штабы Навального. "Сохранение работы сети штабов Навального в нынешнем виде невозможно: оно немедленно будет подведено под статью об экстремизме и повлечет за собой уголовные сроки для тех, кто работает в штабах, кто сотрудничает с ними, кто им помогает", – сказал Волков.

Штабы Навального всегда работали под большим давлением со стороны властей, после январских митингов в поддержку Алексея Навального оно усилилось. Почти все координаторы получили аресты в качестве меры наказания по административным статьям. Координатор самарского штаба Марина Евдокимова отсидела в спецприемнике в общей сложности больше месяца. За весенний митинг 25 суток ареста получил координатор регионального штаба Навального в Ижевске Иван Елисеев, 29 суток – координатор штаба Навального в Екатеринбурге Алексей Гресько, 30 суток – активистка екатеринбургского штаба Ирина Норман. 22 апреля координатора штаба Навального в Кургане Алексея Шварца приговорили к 42 суткам ареста. До этого активист провел в спецприемнике два месяца. Шварца задержали по пути в Екатеринбург, где экс-координатору должны были сделать срочную операцию. По словам бывшего заместителя Шварца Никиты Ильина, в спецприемнике активист мучается от болей в спине, у него немеет нога и течет гной из ушей. Во время отбывания предыдущего срока у Алексея Шварца ухудшилось зрение. По словам Ильина, сейчас бывшего координатора штаба в Кургане не лечат, лишь дают обезболивающие препараты. На Алексея Шварца после публикации расследования о фальсификациях выборов в Курганской области возбудили дело по статье 138 УК РФ "Нарушение тайны переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных или иных сообщений". С марта под домашним арестом сидит глава штаба Навального в Хабаровске Алексей Ворсин. Против него возбудили уголовное дело по "дадинской статье".

"Работать в таких условиях невозможно", – сказал в своем обращении Леонид Волков. Он предположил, что сотрудники региональных штабов получили во время работы в команде Навального достаточно знаний и опыта, чтобы уйти в свободное плавание и продолжить работать самостоятельно.

Бывшие координаторы региональных штабов Навального рассказали Радио Свобода о том, как они живут сейчас.

Александр Зыков, экс-координатор штаба Навального в Костроме:

– Признание экстремистами штабов Навального – это, конечно, бред и большая ошибка со стороны власти. Власть, видимо, решила обезопасить себя на короткий промежуток времени, перед ближайшими большими выборами в Госдуму, но она просчиталась. Раньше, если активист увольнялся из штаба Навального по каким-то причинам, то при приеме на другую работу ФБК (признан Минюстом иностранным агентом, но ФБК оспаривает это решение) в резюме в качестве предыдущего места работы был ярким маркером, который не давал преимуществ, но делал из соискателя запоминающуюся фигуру. Сейчас работа на штабы Навального для далекого от политики работодателя – это негативный триггер, потому что многие обыватели не захотят иметь дело с человеком, который раньше работал в экстремистской, по версии российской власти, организации. Решение признать экстремистскими структуры, связанные с Навальным, всех людей, которые раньше работали в штабах этого политика, заставляет оставаться в политической сфере и идти работать в политические организации, где понимают, что никаким экстремизмом ФБК и штабы Навального никогда не занимались. Таким образом, экс-сотрудники остаются на позиции региональных медийных голосов и, безусловно, будут продолжать свою деятельность.

– Можно сказать, что у бывших сотрудников штабов Навального есть проблемы с трудоустройством?

– Мы не можем отрицать, что есть такая проблема. Я знаю очень много людей, которые из-за того, что у них теперь в резюме появился пункт о работе в штабах Навального, продолжат заниматься политикой, потому что у них нет другого выхода. Разгром штабов Навального приведет к тому, что на региональном уровне появилось большое количество активистов, готовых уделять внимание местным темам. Я объясняю бредовое решение признать штабы Навального экстремистскими, как и многие события в сегодняшнем политическом поле, отчетностью. Предполагаю, что к Путину пришел кто-то с папочкой и сказал что-то вроде: "Наверное, будет очень эффективным, если мы все штабы сейчас признаем экстремистскими и таким образом прекратим их деятельность". Но поскольку все построено на отчетности, чиновникам не надо мыслить дальше, и они не понимают, что, признав ФБК и штабы Навального экстремистскими, власть вынудила бывших координаторов и сотрудников оставаться в политическом пространстве. Сделав штабы Навального вне закона, власть сама превратила некоторые регионы в новые центры политической протестной активности. Я уверен, что будут организовываться локальные центры протестной активности в регионах, где раньше этого не было.

– Что лично вы планируете делать?

– Лично для меня ничего не изменилось – я всегда старался заниматься региональной повесткой в Костроме, уделял внимание местным проблемам. Сейчас необходимо разобраться со всем тем, что было предпринято против нас властью, в том числе региональной. Если мы говорим конкретно обо мне, то это обязательные работы на срок 150 часов. Мы их сейчас обжалуем, но я не верю, конечно, что их отменят. Помимо того, что есть федеральная кампания по давлению на активистов, есть еще региональное давление, которое организуют местные царьки. У меня есть огромное количество штрафов, которые мне выписали после митинга 21 апреля за публикацию постов и прочее. Вчера я узнал, что меня оштрафовали за пост о том, как учительница оскорбила ученика за то, что он пришел на митинг 23 января. Я буду стараться разбираться с этим. А после того, как я разберусь, я планирую продолжать делать то, что делал: буду публиковать расследования. Отхода назад не существует. В штабе Навального я получил огромный опыт, который я нигде больше не смог бы приобрести. Давление власти нивелировалось поддержкой волонтеров и сторонников. Наши сторонники никуда не делись, потому что никуда не делись коррупция и другие проблемы, о которых рассказывала команда Навального. Никуда не делись царьки, которые творят беспредел. С момента закрытия штаба в Костроме я опубликовал три больших расследования. Все они касались местной проблематики. И прямо сейчас с ребятами, с которыми мы коммуницировали в штабе, мы готовим новые расследования. Нас объединило не помещение, а понимание того, что в регионе полно жуликов, которых надо держать в узде.

– Вы согласны с решением Леонида Волкова закрыть штабы?

– Я, как и все сотрудники штабов, волонтеры и сторонники, ненавижу это решение, но с точки зрения человечности и логики Волков поступил абсолютно правильно. Я не вижу повода для критики действий Леонида. Он думал о безопасности людей и поступил единственно возможным образом.

Илья Данилов, бывший координатор штаба Навального в Липецке.

– Мы узнали о закрытии штабов в пятницу вечером, а во вторник они прекратили работу. Это для нас стало ударом, были упаднические настроения, но после праздников апатия прошла, и я чувствую силы продолжать политическую работу уже вне структур Навального. Сейчас мы думаем, как это сделать лучше. Я собирался участвовать в выборах в Облдуму, но мои планы изменились. Я политическую деятельность продолжу, но не пойду в этом году на выборы. Сейчас будет тяжело организовать избирательную кампанию. Часть бывших сотрудников штаба пока не готовы мне помогать, потому что для них возросли риски. Некоторые активисты, в том числе из Липецка, решили покинуть страну. Я их не осуждаю, потому что запас прочности у каждого разный. Я бывших коллег прекрасно понимаю, но мы в каком-то виде свою работу продолжим. Голову пеплом мы не посыпаем, мы собираемся работать.

– Что именно вы планируете делать?

– Мы будем готовить наблюдателей и проводить расследования. В целом все то, что мы делали дальше, но это будет не штаб Навального, а какая-то другая организация. В целом я сохраняю оптимизм.

Я не могу сказать, что когда-то в структуре штабов Навального было количество и не было качества. Но если совсем грубо, то, возможно, из-за того, что сейчас случилось, количество перейдет в качество. Все люди, которые пришли в штабы, чтобы серьезно заниматься политикой, свою работу, безусловно, продолжат. В новом качестве бывшие сотрудники штабов Навального станут еще большим источником протеста, чем когда они были в организациях Навального. Так что власть, уничтожив штабы Навального, сделала большую ошибку.

– Что вы считаете своим самым большим достижением за три с половиной года работы координатором штаба Навального в Липецке?

– Четыре года назад Липецк был аполитичным городом, поделенным между системной оппозицией и действующей властью. После открытия нашего штаба в Липецке появилась политика, прошли крупные оппозиционные митинги, мы задали какой-то уровень политической жизни. Я уверен, что Липецк больше никогда не будет аполитичным городом. Я стал более стрессоустойчивым и гибким человеком. И, самое главное, я ни разу не пожалел, что согласился возглавить штаб Навального.

– Насколько ваш штаб был зависим от федерального руководства?

– Нас никогда сильно не контролировали. Мы сами понимали, что и как мы хотим делать. Мы обсуждали наши планы с руководителями, например, согласовывали кандидатов для "умного голосования", получали советы. Но в целом региональные штабы были вполне самостоятельными.

– Как вы планируете финансировать ваши самостоятельные проекты?

– Мы работали на пожертвования сторонников и уверены, что они нас будут поддерживать и дальше. Как только стало известно о закрытии штаба, некоторые сторонники написали, что готовы мне помогать, если я решу заняться самостоятельной политической деятельностью.

Бывший координатор штаба Навального в Брянске Александр Маркин полгода находится в свободном плавании. Он после закрытия штаба Навального в этом регионе начал вести свой канал о проблемах города на YouTube и выходить на одиночные пикеты. Александр Маркин ответил на вопросы Радио Свобода.

– Штаб Навального в Брянске закрывали два раза. Первый раз – после выборов президента России, второй – осенью прошлого года. Когда штаб был закрыт, в Брянске совсем не было никакой оппозиционной политики, а хотелось рассказывать о проблемах в городе и решать их. Пока не было штаба, я с друзьями придумал свой проект “Живой регион”. Кроме того, иногда мы выходим на одиночные пикеты. Один из моих последних пикетов был в память о гибели Бориса Немцова. В марте я встал в пикет в Покрове около колонии, где сидит Алексей Навальный. Раньше мы регулярно писали обращения в администрацию о проблемах города. Но с января мне стало особенно трудно – меня постоянно допрашивают, угрожают, создают разные препятствия. Недавно у меня прошел обыск по уголовному делу.

– Какой у вас статус в уголовном деле?

– Его возбудили после январских митингов. Якобы участники митинга в поддержку Навального мешали движению транспортных средств и перекрыли дороги. Но даже на видео заметно, что никаких помех движению участники митинга не создавали. Я пока прохожу свидетелем по этому делу. Под предлогом уголовного дела обыскали мою квартиру, сарай и комнату в общежитии, зарегистрированную на мою мать. Еще собирались обыскать квартиру, которую мать продала 15 лет назад. Мою квартиру обыскивали с собакой. Изъяли российский флаг, фотоальбом Евгения Фельдмана о войне в Украине, книгу "Михник. Навальный. Диалоги", значок "Нет войне", компьютер и телефон. Сейчас из-за обысков в рамках дела, возбужденного по ст. 267 ч. 1 УК РФ, у меня изъяли ПК, и мне не на чем монтировать видео. Я впервые попросил помощи у сторонников, и они мне помогли. Скоро обязательно продолжу заниматься "Живым регионом".

Вечером 10 мая британский телеканал Channel 4 показал документальный фильм "Монархи по найму", в котором репортеры, выдавая себя за представителей подставной южнокорейской фирмы, предлагали внушительные суммы принцу Майклу Кентскому за поддержку и лоббирование интересов этой компании в России. Кадры с принцем, на которых он соглашается на сделку, вызвали шквал возмущения, и Майкла Кентского обвинили в том, что он использует свой титул для наживы, а также наносит ущерб британским национальным интересам.

Представители принца Майкла напомнили о том, что он не получает государственного финансирования и уже 40 лет зарабатывает как частный консультант, а наиболее компрометирующие заявления были сделаны без его ведома лордом Редингом, за что тот принес извинения.

Комментаторы, однако, полагают, что так просто скандал не уляжется. Королева вынуждена будет принять меры. Но что же такого сделал принц и, главное, почему это вызвало такое отторжение?

Услуги за "горячую еду"

Много лет назад принцессу Кентскую, супругу Майкла, пригласили торжественно открыть отделение кафе быстрого питания на съезде с шоссе недалеко от города Гилфорд в Юго-Восточной Англии. Разрезая ленту, она пошутила: "Я отправлюсь куда угодно за горячую еду". Таким образом жена принца Майкла, кузена королевы Елизаветы II, пыталась отбить нападки критиков, указывающих на то, что подобные занятия недостойны ее положения. Но в каждой шутке есть доля правды. Принц и принцесса Кентские перманентно нуждаются в деньгах, и это не секрет.

Внук короля Георга V, принц Майкл на момент своего рождения был седьмым в линии наследования британского престола. На начало 2021 года он опустился на 50-е место. Его отец, принц Георг, погиб в авиакатастрофе во время Второй мировой войны. Его мать не получала государственного финансирования, и Майкл, а также его брат принц Эдвард вынуждены были пойти в армию, что не принесло им финансового благополучия. Впоследствии старшие брат и сестра Майкла начали выполнять королевские обязанности и получать оплату, а Майкл, как самый младший, вынужден был зарабатывать самостоятельно.

Но королевское происхождение обязывало поддерживать статус. Чтобы удержаться на плаву, Кентам пришлось продавать вещи – мебель, драгоценности и другие реликвии, доставшиеся по наследству, а также свои поместья. В 1978 году Елизавета II подарила Майклу на свадьбу квартиру в "королевском муравейнике" – Кенсингтонском дворце, где на тот момент в основном проживали стареющие аристократы. Это существенно облегчило Майклу Кентскому жизнь, но, как оказалось, ненадолго. Майкл и его жена все так же нуждались в деньгах на содержание двоих детей и штата помощников.

Через тридцать лет после того, как принцесса Кентская перерезала красную ленту на парковке под Гилфордом, нетрадиционные заработки четы снова попали под прицел. На этот раз за "горячую еду" предлагался доступ в коридоры путинской власти, утверждается в расследовании Channel 4 и The Times. Репортеры представились предпринимателями из Южной Кореи и тайно записали разговор с принцем и его помощниками по Zoom. Сам принц, ненадолго появившись в окне видеочата, горячо благодарит представителей подставной фирмы за возможность произнести речь в их поддержку на фоне Кенсингтонского дворца – за сумму в 200 тысяч долларов.

Когда принц Майкл отключился, его друг и бизнес-партнер маркиз Рединг сообщил, что за 50 тысяч фунтов 78-летний кузен королевы готов использовать свои связи, чтобы помочь фиктивной корейской фирме выйти на российский рынок. Предполагалось, что в ходе этой сделки принц Майкл представит интересы корейской компании близким к российскому президенту людям в ходе пятидневного визита в Россию. Там он имеет определенный вес благодаря своему внешнему сходству с последним российским царем Николаем II, родственником принца Майкла по материнской линии.

По словам маркиза Рединга, принц сможет подергать за нужные ниточки: "Если он (принц Майкл) будет встречаться с Путиным и пятью-шестью министрами, Путин скажет: "Вот с кем вам нужно работать", – настаивает маркиз. – И это главное. Если есть команда сверху, вы можете достигнуть в России чего угодно". Личный секретарь принца Майкла Камилла Роджерс, присутствовавшая на одной из встреч, также сказала, что принц сможет представить корейских предпринимателей высшим лицам в российском руководстве: "Даже если он не знает лично людей, которые вам нужны, на них можно выйти. Возможности есть всегда".

Однако на этот раз принц Майкл и его банковский счет не смогут воспользоваться этими возможностями. Кроме того что корейская фирма оказалась фальшивкой, это расследование бросило тень на всю королевскую семью.

"Друг России"

Хотя принц Майкл официально не работает на корону и не получает дохода из государственной казны, он время от времени выполняет поручения королевы и представляет ее за рубежом. Его личный сайт утверждает, что принц посещает около ста благотворительных мероприятий в год, плюс выполняет 245 дипломатических, военных и иных функций в качестве члена королевской семьи. Он появляется на праздниках и приемах, в том числе государственных, с участием лидеров иностранных держав.

Майкл – патрон нескольких десятков благотворительных организаций и обладает почетными титулами, включая звание полковника Королевских гусаров. Кроме того, принц пользуется государственной охраной в своих зарубежных поездках и иногда останавливается в британских посольствах. То есть он пользуется теми же привилегиями, от которых пришлось отказаться принцу Гарри для того, чтобы иметь возможность заниматься коммерческими проектами.

Держать все эти посты и одновременно лоббировать коммерческие интересы в качестве "друга России" в лучшем случае – неэтичная ситуация, а в худшем – катастрофическая ошибка, считают эксперты. Сэр Алистер Грэм, бывший председатель комитета по стандартам в общественной жизни, считает, что "члены королевской семьи рассматриваются как государственные деятели. Если они используют обозначение "королевский" для продвижения своих коммерческих интересов, их деятельность должна подвергаться таким же стандартам".

Кроме того, в то время как Великобритания рассматривает Россию как одну из основных угроз своей безопасности, отношения принца Майкла с Россией могут противоречить этому подходу. Норман Бейкер, бывший министр внутренних дел Великобритании, подчеркивает: "Зарубежные контакты с Россией должны идти через министерство иностранных дел, это очень важно. Мы не можем позволить, чтобы члены королевской семьи совершали неконтролируемые операции, идущие вразрез с государственной политикой".

"Принц Майкл рассматривается как неофициальный посол Ее Величества. Это известно, – утверждает лорд Рединг в разговоре с подставными корейцами. – Но это между нами. Мы не можем открыто об этом говорить, потому что мы не хотим, чтобы мир узнал, что он встречается с Путиным исключительно ради бизнеса". После выхода расследования лорд Рединг признался, что наговорил лишнего и сделал ошибку, находясь на реабилитации после пересадки почки.

Представители принца не устают повторять, что его связь с Россией прежде всего наследственная: он – внук великой княжны Елены Владимировны, которая увлекла его родной культурой, в результате чего Майкл выучил русский язык. Эта связь длится уже не одно десятилетие, и за это время принц способствовал укреплению российско-британских отношений.

В 2004 году он основал в России благотворительный фонд, который спонсирует проекты в области культуры, образования и сохранения исторического наследия. Под его патронажем находятся Российский национальный оркестр, Московская финансово-промышленная академия и Русско-британская торговая палата, по делам которой, по его словам, он появляется в России дважды в году. Но несомненно также и то, что принц получает доход от своих многочисленных коммерческих связей. За последние пять лет его компания Cantium Services заработала более 2,2 млн фунтов, прежде всего через гонорары для принца.

В 2020 году в разгар эпидемии принц не смог приехать в Россию, поэтому он принял участие в инвестиционном форуме RussiaTalk дистанционно, вместе с российским послом в Великобритании Андреем Келиным и британским послом в России Деборой Броннерт. В 2019 году он посетил Екатеринбург в попытке "растопить лед недоверия" между Россией и Великобританией. А в 2018 году, в то время как Британию лихорадило в связи с отравлением Скрипалей и дипломатические отношения с Россией были практически в нулевой точке, он открыл в Москве элитарную частную школу Brookes Moscow School.

Годом раньше принц Майкл стал почетным профессором Санкт-Петербургского горного института, получив диплом лично от Владимира Литвиненко, близкого друга президента Путина. А в 2009 году тогдашний президент Дмитрий Медведев наградил британского принца орденом Дружбы. В Лондоне принц Майкл открывал офис Россотрудничества, государственного агентства, продвигающего дипломатические и культурные интересы России за рубежом. А в 2013 году он присутствовал на приеме в Кенсингтонском дворце совместно с президентом Путиным. Прием официально был посвящен популяризации самбо, но в приглашениях значилась возможность пообщаться и наладить отношения с российским руководством. Входной билет стоил 3 тысячи фунтов, хотя кому достались эти деньги, неизвестно.

Зато на свет вышел факт о том, что Майклу Кентскому перепали значительные суммы от ныне покойного опального российского олигарха Бориса Березовского, который осел в Великобритании. В период между 2002 и 2008 годами Березовский перевел принцу Майклу примерно 320 тысяч фунтов с офшорных счетов. Выяснилось это в 2012 году во время суда Березовского с его бывшими партнерами. Принц Майкл, прозванный прессой "нищий принц", категорически опроверг возможность коммерческого соглашения с беглым российским олигархом. Представитель принца тогда заявил, что Его Королевское Высочество "ни в коем случае" не предоставляет какие-либо услуги в счет этих сумм, а все средства идут на финансирование "культурных и благотворительных инициатив".

Источники, близкие к принцу, как писала Daily Mail, утверждали, что деньги шли на оплату его персонала, рабочего офиса и частного секретаря. Сам же Борис Березовский в интервью The Sunday Times говорил: "Нет ничего тайного или неприличного в моей поддержке принца Майкла. Это дела двух друзей".

Неприятные перемены

В тот год, когда Майкл Кентский получил первый платеж от Березовского, в его жизни случились неожиданные перемены.

В финансовом отношении чета Кентских выкручивалась как могла, получив за это прозвище "Кентские напрокат" (‘Rent a Kent’). В частности, в 90-е принц рекламировал дешевые товары на американском телевидении под рубрикой "Дом Виндзоров", что здорово расстроило королеву. В то же время они пользовались предоставленной им пятикомнатной квартирой в Кенсингтонском дворце, за проживание в которой платили 69 фунтов в неделю, то есть фактически ничего.

В 2002 году оказалось, что королевский подарок с подвохом – парламентская комиссия постановила, что, поскольку дворец содержится на бюджетные деньги, принц и принцесса Кентские должны либо платить за проживание по рыночной цене, примерно 120 тысяч фунтов в год, либо съехать. На такое они не рассчитывали, и королева, не желая стеснять пару, приняла на себя расходы по аренде "в знак признательности за многолетнюю благотворительную работу принца Майкла, которую он осуществлял за свой счет".

Королева оплачивала аренду для своего кузена в течение семи лет. Предполагалось, что затем принц выйдет не пенсию и переедет в свое поместье в графстве Глостершир. Но пара решила продать поместье, выручив на него 5,7 млн фунтов, и еще 2 млн за мебель и предметы интерьера. С 2010 года принц и принцесса Кентские платят за квартиру сами. В то же время королева назначила принцу Майклу персональную пенсию, сумма которой не разглашается.

Тем не менее финансовое положение четы заметно ухудшилось. В 2013 году, продвигая свою книгу, принцесса Кентская рассказала: "У нас очень стесненные экономические обстоятельства. Мы существенно урезали расходы. Мы никогда не ужинаем вне дома, не ходим в рестораны. Это слишком расточительно. Мы зовем людей к нам, и я сама готовлю". Похоже на то, что коммерческие связи принца в России были спасительным кругом. И этого принцу, возможно, не простят.

Газета The Daily Express рассуждает, что королева может лишить своего кузена и его жену привилегии появляться на официальных церемониях и банкетах. Именно это произошло с её сыном принцем Эндрю на фоне скандала по поводу его связей с американским финансистом Джеффри Эпштейном, обвиненном в сексуальном насилии. Сразу несколько чиновников, среди них – теневой военный министр, высказались о необходимости лишить принца Майкла почетного звания полковника британской армии.

Букингемский дворец пока дистанцируется от скандала. Но какая-то реакция, скорее всего, еще будет. В апреле этого года принца Майкла, в отличие от его брата и сестры, не пригласили на похороны супруга королевы принца Филиппа. Тогда это вызвало некоторое недоумение, но, возможно, причина уже была известна.

После митинга 21 апреля 18-летний школьник Александр Кашеваров стал подозреваемым по "дадинской статье" (статья 212.1 УК "Неоднократное нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования"). Максимальное наказание по этой статье – 5 лет заключения, сейчас активист находится под подпиской о невыезде.

До этого лидер челябинского отделения молодежного демократического движения "Весна" был оштрафован комиссией по делам несовершеннолетних за январский митинг в поддержку Навального. В феврале, через три дня после совершеннолетия, Александр отсидел пять суток в спецприемнике за якобы организацию акции в память о Борисе Немцове. В интервью Радио Свобода Александр Кашеваров рассказал, как его из школы выводили сотрудники Центра "Э", что он делал во время ареста и почему ему не страшно.

– Я был задержан перед весенним митингом в поддержку Алексея Навального. Но мне не предъявили обвинений и отпустили, обязав явиться к следователю. Только через неделю от журналистов Znak.com я узнал, что на меня завели уголовное дело по "дадинской статье". Из сотрудников полиции со мной никто не связывался. Подробности об уголовном деле я узнал из пресс-релиза полиции. В этом документе не были написаны мои имя и фамилия, но я подходил под описание человека, против которого возбудили уголовное дело. 1 мая я поехал в аэропорт, чтобы праздники провести в Ереване. Я давно запланировал такой отдых. На паспортном контроле аэропорта Екатеринбурга мне сказали: "Подождите, у вас какой-то странный значок рядом с именем". Потом меня пропустили, я зашел в самолет и задремал в кресле.

Толчком меня разбудили сотрудники полиции со словами: "Нужно пройти с нами – вы находитесь в уголовном розыске". Я три часа сидел в аэропорту Екатеринбурга, читал Марселя Пруста и ждал челябинскую полицию. За мной приехали сотрудники Центра "Э", они увезли меня на допрос к следователю. Он в присутствии адвоката от "Апологии протеста" допросил меня и присвоил мне статус подозреваемого. 3 мая в доме моих родителей прошел обыск. Из дома родителей изъяли только одну флешку, на которой хранились мои домашние работы по биологии и ОБЖ, которые нам задавали в школе. Из квартиры по месту моей постоянной регистрации ещё изъяли камеру GoPro, флаг движения "Весна", газету президентской кампании Алексея Навального 2018 года и один пустой жесткий диск.

– Как родители восприняли обыск?

– Я родителей морально готовил к обыскам перед январскими акциями. Но все равно родители были в шоке, они целый день отходили от стресса, их пришлось успокаивать.

– Что родители думают о преследовании вас по политическим мотивам?

– Родители осуждают сотрудников полиции. Близкие поддерживают меня и помогают мне. Мне очень повезло с родителями.

– Какие действия вам ставит в вину следствие?

– На меня составили протокол по статье 20.2 часть 2 КоАП РФ за пост об акции в поддержку Алексея Навального 31 января в паблике движения "Весна". Меня задержали до этого митинга, и я в нем не смог принять участия. Осенью я вышел в одиночный пикет в поддержку журналистки Ирины Славиной, которая совершила самосожжение. Пикет был с элементами перформанса. На мне, когда я стоял в пикете, горела джинсовка. Для создания такого эффекта я использовал раствор борноэтилового эфира. Это не было опасным для меня или прохожих. Никто не мог пострадать, тем более рядом со мной стояли коллеги с мокрыми тряпками в руках. За это меня осудили по статье 20.2 часть 5 КоАП РФ на 20 часов обязательных работ. За якобы организацию акции памяти Бориса Немцова я получил пять суток ареста. На самой акции я тоже не был.

– Почему вы в Челябинске вышли на пикет в память о журналистке Ирине Славиной, которая работала и погибла в Нижнем Новгороде?

– Давление системы доводит человека до самоубийства, и эта проблема касается всей страны. Когда у моей семьи были обыски, я понял, что единственная их цель – запугать наиболее активных оппозиционеров и активистов. На меня такие методы не действуют. Они только злят и провоцируют на ответные действия. Дело против меня – не больше чем очередная попытка запугать оппозицию. Во время допроса меня спрашивали, как я отношусь к молодежному демократическому движению "Весна". То есть они напрямую интересовались моей политической деятельностью. После первого пикета 31 мая прошлого года в поддержку арестованного журналиста Ильи Азара, которого задержали за пикет в поддержку омбудсмена полиции, за мной следит один и тот же майор. Он меня часто задерживает перед акциями. Я уверен, что за мной ведется слежка и я числюсь на особом счету.

– Почему вы, школьник из Челябинска, решили выйти в поддержку московского журналиста?

– Тогда задержания и аресты за одиночный пикет были редкостью. Меня возмутило преследование Ильи Азара, поэтому я вышел в пикет.

– Как вы увлеклись политикой?

– Я увлекся политикой после антикоррупционных расследований Навального. До этого я был в розовых очках. И вот появился Навальный и показал истинную суть нынешнего правительства, это меня воодушевило. Сначала я решил до совершеннолетия не принимать участия в акциях. Но разгон митингов против недопуска независимых кандидатов в Мосгордуму показал, что от власти можно ждать чего угодно и мне надо принять участие в протесте. Весной 2020 года я хотел вступить в какую-нибудь политическую партию. Но активных организаций в Челябинске не было. И я решил открыть отделение "Весны". За год мы провели много оппозиционных акций. Одна из них называлась "Чай для ФСБ", во время второй после расследования отравления Навального активисты вывесили пару синих трусов около здания ФСБ в Челябинске. Еще в январе этого года активисты вывесили баннер со словами Алексея Навального "Я не боюсь, потому что я прав".

– В 2020 году давление на активистов со стороны власти усилилось. Именно в это время вы решили заняться политикой. Почему?

– Тогда возникло ощущение исторического рубежа, после которого стало бы понятно, будет ли Россия свободна, или мы на несколько лет останемся под гнетом авторитаризма. Держаться в стороне было нельзя.

– Как учителя и одноклассники воспринимают уголовное дело против вас?

– Одноклассники меня поддерживают и обещают помощь. Администрация тоже, я уверен, отреагирует после майских праздников. Школа постоянно получает на меня жалобы из полиции. Мол, ваш ученик выходит на акции протеста. Однажды в школе провели со мной воспитательную беседу: "Зачем вы раскачиваете лодку? Здесь и так все бесполезно. Да и кто, если не Путин". Вскоре администрация поняла бессмысленность таких бесед. Меня даже не заставляют подписывать предупреждение о последствиях участия в митинге. Администрация школы знает, что я ничего подписывать не буду. Большинство учителей относится к моей деятельности со скепсисом или нейтрально. Но один из учителей очень волновался, когда я сидел под арестом.

– Как вы пережили арест?

– Люди очень драматизируют нахождение в спецприемнике. Все было не так уж ужасно. Самый лучший момент под арестом – утренние звонки близким. Когда слышишь голоса родных, настроение немного улучшается. Самое худшее в спецприемнике – отсутствие интересных занятий. За четверо суток я прочитал книги "Пена дней" Бориса Виана, сборник рассказов Леонида Андреева и сборник рассказов Ивана Бунина. Перед арестом я написал заявление, что хочу находиться в камере один, – так что мне никто не мешал читать.

– Как вас арестовывали?

– Сотрудники Центра "Э" приехали за мной в школу. На перемене ко мне подбежала одноклассница и сказала, что меня по всей школе ищет завуч. На следующей перемене меня позвали в кабинет директора. В кабинете директора были сотрудники Центра "Э". Они сказали, что меня надо отвезти в прокуратуру, чтобы выдать предупреждение. Администрация школы не стала возражать. Меня вывели из школы и посадили в машину. В прокуратуре я отказался от получения предостережения. Потом они привезли в полицию, держали в кабинете час, затем отпустили. Я вышел из полиции, выпил кофе в кафе, на выходе из него те же сотрудники полиции меня снова задержали. Они повезли меня в отделение полиции и составили протокол за якобы организацию митинга в память о Немцове. Ночь я провел в отделении, на следующий день меня доставили в суд и осудили на 5 суток административного ареста.

– Что вы чувствуете, став подозреваемым в уголовном деле за акции, в двух из которых вы, по вашим словам, даже не принимали участия?

– У меня боевое настроение, я, конечно, осознаю все риски, но если я испугаюсь, никому лучше не станет. Сейчас я буду прилагать все силы, чтобы придать этому противоправному фарсу огласку. Поскольку огласка – одна из немногих форм защиты в такой ситуации.

– Кто из исторических деятелей произвел на вас наибольшее впечатление?

– Лех Валенса и Александр Дубчек.

– Что вы планируете делать после окончания школы?

– Останусь в Челябинске и буду получать историческое образование. Я хочу принять участие в муниципальных или региональных выборах. Хочу проводить демократию в родном крае. Я бы хотел изменить Россию путем выборов. Главная проблема России – это коррупция. Если коррупцию удастся победить, то появятся честные суды и профессиональная полиция. Будем ждать, что оппозиция придет к власти и начнется настоящий демократический процесс. Автократии вечно не держатся, рано или поздно они падают. Кроме того, рейтинг партии власти и ее отдельных представителей падает, а оппозиционные настроения растут.