Джорджо де Кирико говорил, что следует искать демона в каждой вещи – в феррарском печенье, в трубочках с сахаром и бюстах античных героев. По пути на кинофестиваль в Бергамо я останавливаюсь в Милане, чтобы посмотреть захватившую четыре музея выставку "Метафизики", которая исследует художественное движение, созданное де Кирико и его братом Альберто Савинио в 1917 году и до сих пор остающееся актуальным. Один из разделов выставки посвящен метафизической архитектуре – с конца 1920-х годов режим Муссолини строил целые города, словно подражая "Площади Италии" и другим пейзажам де Кирико. В справедливости этой аналогии можно убедиться в Бергамо – открытый в 1939 году для штаб-квартиры местных фашистов комплекс Casa Littoria и площадь со статуями и фонтаном словно нарисованы метафизиками. Здесь проходит Bergamo Film Meeting, один из лучших фестивалей Европы, славящийся ретроспективными программами.
В этом году героями BFM стали четыре режиссера – Аббас Киаростами, Агнешка Холланд, Ильдико Эньеди и Алекс ван Вармердам. На постерах и трейлерах BFM-44 запечатлен Луи де Фюнес – пятая ретроспективная программа посвящена его неустаревающим комедиям.
Работы ушедшего в 2016 году Киаростами представлял его сын Ахмад, говоривший о том, как он опечален происходящим в Иране. Марк ван Вармердам, брат режиссера и продюсер, рассказывал о его абсурдистских комедиях (моя любимая – "Боргман" (2013), дикая пародия на фильмы Бергмана о распаде семейных отношений). У зрителей была возможность оценить жанровый диапазон Агнешки Холланд, снимавшей и исторические драмы ("Лихорадка", 1981, с намекам на историю профсоюза "Солидарность"), и сказку ("Таинственный сад", 1993, с умилительной викторианской декоративностью, ветшающим замком и гирляндами роз), и остросоциальное кино с прямым политическим месседжем ("Зеленая граница", 2023), а в 2025 году обратившейся к биографии Франца Кафки. Открытием для синефилов стали ранние фильмы Ильдико Эньеди, в 2026 году оцифрованные в Будапеште – заслуживает внимания "Крот" (1985), вариация на темы "Селин и Жюли" Риветта: парашютист-шпион из иной реальности наблюдает за жизнью земных людей, оставаясь невидимым. Последний фильм Эньеди "Молчаливая подруга" (2025) высоко оценили критики, мне же эта красочная повесть о дереве-свидетеле кажется недорассказанной: финальные титры появляются в тот момент, когда сюжет взмывает к развязке.
Завсегдатаи BFM знают, как тщательно составляется программа новых документальных фильмов "Крупный план". Случилось так, что первый же фильм, который я посмотрел на фестивале – "Завещание" латвийского режиссера Яниса Абеле – был связан с одной из передач Радио Свобода. В 2011 году рижский поэт Александр Заполь рассказывал в нашем эфире о судьбе писателя Анатоля Имерманиса, сочинявшего эротические стихи, которые в СССР не могли быть напечатаны.
В полудокументальном "Завещании" Заполь играет сыщика, пытающегося выполнить последнюю волю поэта, который хотел, чтобы его прах распылили в Париже (где он никогда не бывал), в квартале красных фонарей вокруг площади Пигаль. Но в 1998 году, когда Имерманис умер, у его друзей не было денег на такую поездку, и урна валялась на чердаке бывшего здания союза советских писателей в Риге. Через 25 лет о завещании вспомнили, привезли урну в Париж, но выяснилось, что квартала красных фонарей больше нет. Выход все же был найден, а о том, как снимался фильм, я попросил рассказать режиссера.
Разговор с Янисом Абеле о фильме "Завещание"
– Возможно, я был единственным зрителем в Бергамо, который читал Анатоля Имерманиса, но я знаю его как автора детективных романов. "Призраки отеля "Голливуд" и другие книги были бестселлерами в Советском союзе. Имерманис написал много детективов, но вы подчеркиваете, что он поэт. Почему?
– Причина очень проста. Я познакомился с Анатолем Имерманисом как с поэтом, и я думаю, что его детективы не выдержали проверку временем. Стихи сейчас выглядят безусловно лучше. Но это просто вопрос первого знакомства.
– Считаете ли вы, что он великий недооценённый поэт?
– Я, конечно, я не литературовед,
Фильм не о гении, а о важном художнике своего времени, которого время отодвинуло на второй план
но всё же отвечу: честно говоря, я не считаю его гением. Но он был хорош в своё время. Он важен для истории латышской литературы, потому что в 60-х и 70-х годах пришло новое поколение латышских поэтов, а всё, что было написано раньше, забыли. Именно это меня заинтересовало: снять фильм не о гении, а о важном художнике своего времени, которого время отодвинуло на второй план.
– Он ведь писал стихи на трёх языках: латышском, русском и немецком…
– Он был из еврейской семьи из Лиепаи, и, помимо идиша, его языком повседневного общения в детстве был немецкий. Во время первой Латвийской республики он писал на немецком. А потом на латышском и русском, и некоторые латышские писатели говорили, что качество его стихов на всех языках одинаковое. Как и языковые навыки.
– Александр Заполь, который составил антологию латышско-русской поэзии, появляется в вашем фильме и ведет расследование, словно сыщик в детективных романах Имерманиса.
– Да, и мне было интересно собрать все эти детали воедино и просто наблюдать, как разворачивается документальная история. Именно поэтому я выбрал на эту роль Александра Заполя, который публикует стихи под псевдонимом Семён Ханин. Я не хотел, чтобы эту роль играл актер, похожий на стереотипного сыщика. Я выбрал поэта, понимающего мой замысел, и, конечно же, тот фактор, что он составил эту антологию и провел обширные исследования, стал решающим.
– Что в вашем фильме реально, а что сконструировано? Например, сцена, когда урну с прахом Имерманиса находят на чердаке дома писателей?
– Честно говоря, это самая документальная сцена фильма.
– А я был уверен, что это вымысел!
– Нет-нет, мы отправились туда, где, по словам старых писателей, скорее всего находилась урна с прахом. Ничего не обнаружили и решили, раз уж мы там, просто снять, как Александр Заполь ищет урну и не находит, потому что эту сцену тоже можно было использовать в документальном фильме. Но потом вы увидели, что произошло прямо во время съемок. Я бы сказал, что это самая документальная сцена в моем фильме.
– Имерманис сам в шутку называл себя сексуальным маньяком, и в наше время его поведение вызвало бы шок и обвинения в домогательствах. Например, он предложил журналистке, которая брала у него интервью, раздеться догола. Да и в СССР такие вольности ничуть не поощрялись. Неужели у него не было неприятностей из-за такого поведения?
Он подрывал систему своим интересом к эротике
– Ну, вот этот аспект меня и заинтересовал, – как он в ту пору провоцировал систему. И меня вдохновил латышский поэт Кнутс Скуениекс, который сказал, что в глубоком смысле Анатол Имерманис был диссидентом, потому что он подрывал систему не политическими заявлениями или участием в демонстрациях, а своим интересом к эротике и публичными провокационными разговорами о сексе. Это и было свободомыслием. Кто-то может назвать его поведение ненормальным, и, возможно, так и есть, но всё же нужно учесть, что все это происходило в безнравственной системе. И вот так в безнравственной системе выглядело свободомыслие. Но в наши дни, конечно, его бы сразу же "отменили", а, может быть, у него возникли бы более серьезные проблемы. Хотя вряд ли сейчас он бы так себя вёл. Я думаю, что в ту пору это было своего рода ролью, которую он выбрал. Это, конечно, не главная тема фильма, но меня заинтересовало, что с помощью эротики можно бороться с системой. В этом есть что-то парадоксальное и интересное.
– А главная идея фильма – ностальгия по времени, которое никогда не вернется? По легкомысленному Парижу, которого больше не существует?
Мечты могут сбыться даже после смерти
– То, что вы описали, вероятно, отражает определенную сторону моей личности, потому что я часто слышу подобное в откликах журналистов и кинокритиков на мои фильмы. Я не думаю, что у фильма обязан быть главный посыл, но, если он есть, то он состоит в том, что мечты могут сбыться даже после смерти. Я определенно не испытываю ностальгии по Советскому Союзу, ни в коем случае. Мой фильм о свободе мысли в системе запретов. Не о ностальгии, хотя она и чувствуется, возможно, благодаря архивным съемкам или музыке, но о том, что можно стать сильнее смерти.
– Я имел в виду, конечно, не ностальгию по Советскому Союзу, а по эпохе до политкорректности.
– Может быть. В фильме говорят, что, вероятно, Париж, о котором мечтал Имерманис, никогда не существовал. И я думаю, это правда. Была такая советская шутка: "увидеть Париж и умереть". И когда я представлял свой проект на Baltic Sea Docs, было очень интересно, как его воспринимала международная аудитория и люди из стран, когда-то входивших в СССР. Например, один немецкий кинокритик спросил: "Зачем романтизировать проституцию и подобные вещи?" А украинский кинорежиссер сказал, что западная аудитория может воспринимать это именно так, но Париж и квартал красных фонарей для советского писателя символизировали свободу. Проституция существовала и в Советском Союзе. Не нужно было ехать в Париж, чтобы найти проститутку.
В программе "Крупным планом" хозяйничал Танатос, и далеко не все фильмы были такими игривыми, как "Завещание". В основном, документальные ленты, выходящие в прокат сейчас, задумывались в эпоху ковида. Например, "Скачка со смертью" Нины Форсман и Сакари Сууронена – финские режиссеры говорят, что ковид привлек их внимание к болезни, которая пугала людей в прошлом веке – туберкулезу.
В семьях режиссеров тоже были больные туберкулезом, но говорить об этом даже в близком кругу считалось неприличным, недуга стеснялись, а заболевших зачастую воспринимали как прокаженных. Сохранились рассказы пациентов и учебные фильмы, снятые в клиниках – туберкулез пытались лечить при помощи удаления одного легкого, и страшные шрамы на спине, напоминавшие об этой жуткой операции, приходилось скрывать, чтобы не шокировать публику на пляжах. Один из санаториев был построен по проекту Алваро Аалто, и в его белоснежных коридорах возникали любовные романы между отверженными.
Пандемия ковида оставила свой отпечаток и на мрачном фильме "Летопись". Мартин Коллар пытался запечатлеть абсурдный мир страшного сна, где прохожие неизвестно зачем носят маски, солдаты на учениях штурмуют дом, мясники ударами тока убивают свиней, чиновники готовятся выступить в чистом поле перед хлеборобами. Вроде бы в этих ритуалах, словно перенесенных в реальный мир из фантазий Роя Андерссона, нет ничего непостижимого, но гирлянды безмолвных живых картин кажутся хроникой инопланетной жизни. Мартин Коллар надевал желтый жилет и изображал рабочего, чтобы снимать бредовую повседневность, не привлекая внимания. Фильм начинается с выстрела охотника в мрачном зимнем лесу, то есть со сцены гибели, но в финале, как надеется режиссер, можно угадать намек на возможный триумф жизни.
Герою фильма Эмилии Корню и Шарлотты Настази "Дорога 190" не на что надеяться – он приговорен к смерти в Техасе и представляет, как его повезут на казнь. Мы знакомимся с людьми, живущими возле "дороги смерти" и восьми тюрем, расположенных поблизости. Несмотря на это безрадостное соседство, обыватели танцуют, лопают бургеры и покупают оружие – чуть ли не у каждого имеется арсенал. Роберт Крамер снимал подобный мир в "Трассе №1", но он замечал красоту провинциальной Америки, а у "Дороги 190" никакой красоты нет.
Зрителям фильма Каримы Саиди "Наблюдающие" предстоит провести 90 минут на кладбище – единственном мультиконфессиональном в Брюсселе. Здесь хоронят мусульман, иудеев, православных по их обрядам (например, без гробов). Скорбящие рассказывают о своих утратах, мы видим работу могильщиков и слышим исповедь директора кладбища, довольного своим предприятием, и оно в самом деле пользуется успехом.
Павел Кузуйок, австрийский режиссер, уроженец Молдовы, в фильме "Зеленый свет" наблюдает за жизнью врача, который в буквальном смысле отправляет на тот свет. Немецкий психиатр Йохан Шпиттлер навещает людей, мечтающих умереть (как правило тяжелобольных или просто уставших от жизни), и, если они соответствуют критериям, определенным законом, помогает им совершить самоубийство, выдавая смертоносные порошки. Несмотря на то, что эвтаназия в Германии разрешена, а Шпиттлеру за 80, в 2024 году его арестовали и приговорили к трем годам лишения свободы, обвинив в том, что он помог покончить с собой шизофренику, не отвечающему за свои действия. Сторонники Шпиттлера и режиссер фильма считают его своего рода мучеником за идею.
Несколько лет назад Павел Кузуйок снимал в России, героями его фильма "Космосапиенс" были астрофизики, изучающие тайны черных дыр. Я спросил режиссера, не вступают ли два фильма в противоречие: первый был о людях, у которых имелась цель, второй – о том, что никакого смысла в жизни нет. Павел Кузуйок со мной не согласился:
"Доктор Шпиттлер видит определённый смысл в том, что он делает. Он во что-то верит, он что-то ищет. Но если говорить о его клиентах, то тут вы правы. Но я не вижу противоречия, сама жизнь – это противоречие. Имеет ли смысл поиск сигналов внеземного разума и событий во Вселенной, произошедших три-пять миллионов лет назад? Многие могут сказать, что и это абсурд".
