Культурный дневник
Священная шкатулка. Загадки Храма Гроба Господня в Иерусалиме
В дни пасхальных праздников резонно задуматься о сокровищах Храма Гроба Господня в Иерусалиме, который был воздвигнут на Голгофе, где был распят и воскрес Иисус Христос. Русскоязычный путеводитель по этому храму только что вышел в Израиле дополненным четвертым изданием, а написал его поэт Михаил Король. Его книгу можно читать не только как обычный справочник, но и как экспериментальный роман. О таком явлении, как Храм Гроба Господня, невозможно писать сухо и отстраненно. Это не просто храм, а древний город с запутанной историей, своими трагедиями, легендами, курьезами, загадками.
О них – беседа с Михаилом Королем в программе "Культурный дневник".
– Одна из самых увлекательных легенд ХГГ – это история святой Елены, матери императора Константина, которая отправилась на поиски тех мест, где был казнен и где воскрес Иисус Христос, и обнаружила в развалинах языческого храма Животворящий Крест. Расскажите, пожалуйста, как это произошло и как возник на этом месте Храм Гроба Господня.
– Действительно, история увлекательнейшая. Все это происходит в 325-326 годах от Рождества Христова. Елене, 86 лет. И она отправляется в авантюрное путешествие на поиски некого артефакта. Когда я узнал о том, сколько лет Елене, я испытал шок. Понятное дело, что знание истории вносит свои коррективы, но сам вот этот посыл: одинокая пожилая женщина по воле сына, императора Константина, отправляется на поиски святого…
Тут пропуск, и дальше можно вставить все, что угодно – что именно святое она ищет. Она ищет некую основу для будущей государственной веры, некий фетиш, который даст возможность идеологически объединить всю бывшую Римскую империю, всю Византию. И это удается.
– Надо сказать, что она довольно безжалостно обошлась с местным населением в Иерусалиме. Совсем не как подобает христианке.
Храм Гроба Господня – это секретер с миллионом потайных ящичков
– Она и не была христианкой. Или скажем так: она была на заре христианства. Если вы видели иконы, изображающие Константина и Елену, она выглядит там отроковицей, как правило. В этом есть некий смысл: вера омолаживает. Константин принял христианство на смертном одре, и они не были глубоко верующими христианами в современном понимании. Они были прежде всего большими политиками и решали важнейшую государственную задачу. Исходя из этого, я предполагаю, что Елена отправляется сюда не одна. У нее большой штат археологов, историков, социологов, этнографов. Плюс еще вооруженная охрана. И это целый процесс поисков креста, поисков места страстей Господних. Это не случай, а хорошо спланированная, прекрасно разработанная акция. Ну и лес рубят – известно что летит. Поэтому, конечно, не думаю, что местным жителям вся эта история пришлась по вкусу изначально.
Мы часто говорим, что ХГГ возник на развалинах языческого храма. А почему мы предполагаем, что храм Афродиты и Зевса был в развалинах? Что этому предшествовало? На дворе начало IV века. В Иерусалиме никаких серьезных природных катаклизмов не происходит в это время. Никаких столкновений с внешними врагами нету. Иерусалим никто не захватывает. Он прекрасно существует в позднем римском периоде.
Более того, Десятый легион, гроза всех тех, кто хочет принести зло городу, даже не нужен. Он расформирован, отправлен на отдых. И я не думаю, что в городе были какие-то руины. Тем более, что это центр римского Иерусалима, рядом с Форумом. Вряд ли храм находился в столь упадочном состоянии.
– Думаете, что те, кто искал Животворящий Крест, попутно разрушили храм?
Храм старой веры в руинах. А мы строим новый по образу и подобию
– Назовем это интенсивными поисками. В дальнейшем храм Венеры был перестроен, была отчасти расширена его территория. Вся территория Храма Гроба Господня укладывается в архитектуру римского города, он зажат между двумя параллельными улицами. Одна из них – это Кардо Максимус, центральная улица. Вторая Кардо – такая же ортогональная улица, западнее. И вот между ними и находится территория Храма Гроба Господня. Эта территория прямоугольная и напоминает нам территорию Храмовой горы. На это обратили внимание архитекторы, которые создали этот уникальный памятник – ХГГ или Храм Воскресения как храм Нового Завета. Новый Иерусалимский храм во многом повторяет архитектурные черты старого Иерусалимского храма на Храмовой горе. Вот он действительно в руинах.
Тут все понятно: Храм старой веры в руинах. А мы строим новый по образу и подобию, и он тоже состоит из трех частей. Он также ориентирован на запад. Только в более поздние времена направление молитвы в христианских храмах поменяет ориентацию в буквальном смысле этого слова.
– Вы пишете, что "одно из самых таинственных и завораживающих мест в храме" – это Колодец Святой Елены. И у вас есть поэма, ему посвященная. Расскажите, пожалуйста, о его притягательной силе.
– Колодец притягивает любого искателя таинственных мест, приключений, тишины, одиночества. Это место было моим любимым в самом начале 90-х годов, когда я знакомился с храмом, который его скрывал. Сам Храм Гроба Господня – это невероятная шкатулка, секретер с миллионом потайных ящичков, выдвижных шкафчиков. И я свой любопытный буратиний нос засунул в коптскую церковь, в придел Елены, где и находится древняя система водоснабжения, две цистерны. Большая цистерна в этой системе называется Колодцем Святой Елены. Там всегда есть вода, там потрясающая акустика. Там действительно с твоей душой происходит что-то мистическое и инфернальное. И в 90-е годы я написал поэму, которая называется "Колодец Святой Елены". Но я думаю, что это не исчерпывающее место по части тайн и секретов храма Гроба Господня.
– Не во все помещения храма простой паломник может попасть. И даже вам, несмотря на то, что вы экскурсовод и автор путеводителя, не удалось заглянуть во все тайные шкафчики этого секретера.
– Безусловно. Я надеюсь, что со временем появится такая возможность. Время вносит свои коррективы. Сейчас в Храме идут новые ремонтные работы. Все время приоткрываются какие-то новые завесы. В те места, куда мы могли попасть, мы уже не можем попасть. И наоборот.
Появляются замечательные открытия. Мы говорили о том, что новое, четвертое издание книги – дополненное. Значит, есть новые материалы. Вот я рассказываю про удивительный кусок каменной плиты. Он стоял прислоненный к стене…
– И его принимали за кусок Берлинской стены.
Да, доказано это точно: косматеско
– Точно. Правда же, забавно и интересно – связь времен, в Храме Гроба Господня подарок из Берлина. Говорили, что это чуть ли не из Чекпойнта Чарли подарили в знак мира, в знак того, что есть что-то превыше всех границ. И потом оказалось, что ничего подобного. Во-первых, он не бетонный. Это известняк, иерусалимский камень, массивная плита – два с половиной метра длиной, полтора высотой. Ее сообразили перевернуть и посмотреть, что с другой стороны, только в 2012 году.
Когда греки начали в своем приделе Темницы Иисуса ремонт, плиту сдвинули, перевернули. И оказалось, что на другой стороне – мраморная инкрустация. Штучная мозаика. Не просто красивые вставки мрамора, а с невероятными переплетениями окружностей, напоминающие косматеско, редчайшую итальянскую технику 12-13 веков, встречающуюся исключительно в папской архитектуре. И вдруг такое в Иерусалиме! Да, доказано это точно: косматеско. Написаны прекрасные статьи историком Ильей Берковичем и иерусалимским археологом Амитом Реэмом. И теперь в Храме можно увидеть уникальный шедевр римского искусства 12 века.
– Много шедевров и реликвий можно найти в Храме, в том числе и частицы Животворящего Креста, о котором мы говорили.
Мне достаточно смотреть на этот хачкар и представлять себя муравьем
– Сам Храм Рима Господня – мировой шедевр. Например, на Голгофе, в католическом приделе Пригвождения Тела Христова к Кресту, находится алтарная решетка работы итальянского же мастера эпохи позднего Возрождения Джамбалоньи, ученика Микеланджело, подарок храму от флорентийского кардинала Фердинанда де Медичи. То есть история Медичи коснулась и нашего памятника. И решетка эта украшена гербами Медичи, знаменитыми шариками, символизирующими не то таблетки яда, не то булаву родоначальника Медичи. То, что встречается на каждом углу в Флоренции. И великолепный рельеф Джамболоньи. Это, действительно, красота невероятная.
Есть и новые шедевры, недавно появившиеся в Храме. Да, новоделы, но все произведения искусства когда-то являлись новоделами. Вот, например, во дворе атриума есть вход в армянский придел Иоанна Богослова. И вход в этот придел украшала симпатичная дверь с изображением грозди винограда. Ее заменили на базальтовую, массивную, с невероятно красивым вырезанным в базальте хачкаром, каменным крестом, являющимся копией хачкара XIII века из Гошеванка. Потрясающее впечатление.
Что там колодец Елены, который произвел на меня в молодости впечатление! Мне теперь достаточно смотреть на этот хачкар и представлять себя муравьем, проползающим лабиринты души мастера, вырезавшего это чудо.
– Многое безвозвратно утрачено, особенно после пожара 1808 года. Но были еще и землетрясения, и ограбления, и перестройки. Вы упоминаете исчезнувшее блюдо, на котором несли голову Иоанна Крестителя. И многие другие артефакты исчезли безвозвратно...
– Да, конечно, и мы даже не подозреваем, что могло быть утрачено. Но и то, что сохранено, не хуже, на мой взгляд, мировых сокровищниц.
Это один из важнейших посылов моей книжки: мы, современное еврейское государство Израиль, обязаны относиться бережно и по-хозяйски к сокровищам, которые нам достались.
– Вы приводите замечательные рассказы русских паломников, в частности, Ивана Ювачева, отца Даниила Хармса. Как храм Гроба Господня отражается в русской литературе?
– Если говорить о самых ранних описаниях, необходимо упомянуть "Хождение Даниила" в XII веке. Он совершенно не задумывался о том, что это станет литературным шедевром. Но, тем не менее, его "Хождение" – это бриллиант.
Если говорить о периоде, когда русская литература открывает для себя нового героя в лице Храма Гроба Господня, это XIX век, начиная с "Путешествия ко святым местам" Андрея Муравьева.
Интереснейшее описание Иерусалима и Храма мы встречаем у Бунина
Но очень мало произведений, где Храм Гроба Господня становится местом для сюжета. Писатели приезжают в Иерусалим, у них есть свое представление о том, что произойдет при встрече с сакральнейшим местом, куда они стремятся. И, естественно, их впечатления, их реакция. Но это все остается в области того жанра, который мы называем итинерарием, путевой заметкой. Трогательно пишет о Храме Гоголь, который вместе со своим гимназическим соучеником Константином Базили, генеральным консулом России, в 1847 году путешествует по Святой Земле, недолго находится в Иерусалиме. Мы в его описаниях видим разочарование, но это связано, скорее всего, с душевным состоянием Николая Васильевича. И впоследствии, когда его спрашивают, почему он не пишет и не рассказывает про Иерусалим и Храм Гроба Господня, он говорит: "Читайте "Хождения Трифона Коробейникова" 16 века, там все сказано".
Интереснейшее описание Иерусалима и Храма мы встречаем у Бунина. Это уже высочайшая художественная литература: "Тень птицы", серия новелл, посвященных Святой Земле.
И мне нравится, как пишет про Храм Андрей Белый, который посетил Иерусалим в пасху 1911 года, 115 лет назад. Описания встречаем в письмах к Петровской, к Блоку, а в книге "Между двух революций" он уделяет колоссальное значение поездке на Святую Землю. И я не могу сейчас удержаться от цитаты про Храм Гроба Господня:
"Вы идете по людной торговой уличке, свертываете почти к отвесному спуску и — попадаете… на крышу храма Гроба Господня, здания, состоящего из ряда церквей под одной общей кровлей; здесь Гроб Господень соединен переходом с Голгофой, находящейся под покровительством католиков; посередине квадратной комнаты на каменном столбе стоит реалистически разрисованный… земной пуп, о который я больно ушиб колено".
Выдающееся произведение о паломничестве в Святую Землю написано на английском языке. Его автор – Герман Мелвилл, автор романа "Моби Дик" и других шедевров. Речь идет об эпической поэме "Кларель", вдохновленной поездкой автора на Ближний Восток в 1857 году.
Герой, молодой американский теолог Кларель, путешествует по Палестине и размышляет о христианской вере. Поэма была впервые опубликована в двух томах в 1876 году. Она содержит приблизительно 18000 строк и признана самой длинной поэмой в американской литературе.
Публикуем отрывок в переводе Михаила Короля.
С утра отправился студент
Искать сакральный монумент,
Под аркой видит он рельеф –
Сюжета линия проста:
Неспешно шествие Христа
С горы Масличной прямо в зев,
В глубь навороченных ворот,
В йерусалимские уста,
Что Золотыми нарекут.
И машет пальмами народ,
Собравшийся тем утром тут.
Вдруг в этой сцене
Наш Кларель
Сокрытый замысел узрел,
Перенесенный на панель.
И он вошел, как робкий гость
Богоявления. А там
В священном трепете стоят
Заморский гость, и азиат,
И прочий странник. Словно в Храм
Давным-давно шел пилигрим
Из Назарета; вместе с ним
Пасхальной радости воздать
Свой долг пришли Мария-мать,
Иосиф-плотник и Сынок.
И ныне, не жалея ног,
Всё так же странники бредут
В надежде обрести уют,
Тепло семейного угла,
Иной алтарь, другой придел…
Кларель шагнул под купола
И пред Гробницей оробел.
Он видит сквозь дрожащий чад
Двенадцать масляных лампад,
Апостольских, что тусклый свет
На лики мироносиц льют,
Но воздух напрочь выжжен тут.
Былой мечтательности след
Покрыл тяжелый, душный мрак.
"Огни горят совсем не так,
Как лики звездные у тех,
Что искупили смертный грех,
Обвивши саваном чело
Господне… Что же привело
Их в этот склеп? И где же Он?
В траве, которой полон склон,
В ручьях, в цветах, луче дневном,
Что тайно проникает в щель,
Тот, что под куполом, как нож…
Но в этом пантеизме – ложь", –
Так думает студент Кларель.
Между станциями и между мирами. Фотографии Анны Матвеевой
В рижской галерее CUT ART открылась первая выставка Анны Матвеевой— черно-белые снимки, сделанные из окна поезда. Эти фотографии выглядят как графика или живопись, но на самом деле это документальная съемка в движении: линии электропередач превращаются в кресты, поля — в размытые пятна, деревни — в призрачные силуэты.
Проект готовился больше десяти лет — сперва в России, затем в Европе. За это время он незаметно превратился в разговор о ностальгии, эмиграции и политической подоплеке пейзажа.
Анна работает бэкстейдж-фотографом в кино и много путешествует вместе с мужем — режиссером Андреем Звягинцевым.
"Мы снимали в поезде, и я решила просто поснимать виды за окном. Когда открыла отснятый материал, поняла, что что-то вырисовывается, появляются формы, появляются смыслы".
Сначала были поездки по России — в Мурманск, Новосибирск. В какой-то момент Анна стала ездить поездом специально ради съемок.
Кадры, снятые в России, задали тон всей серии.
"Когда проезжаешь по нашим просторам, таким абсолютно бесформенным, поникшим, унылым… и выхватываешь станции электропередач, которые ассоциируются с крестами… сразу возникают ассоциации с родиной. Это ощущение внутренней тоски. Какой-то хтони, которая не покидает. Ты едешь через березовую рощу или болота с покосившимися заборами и понимаешь: ты вот в этом, но сделать с этим ничего не можешь. И оно просто есть в тебе", — говорит Анна Матвеева.
Сочетание любви и тяжести стало эмоциональной основой проекта. Можно вспомнить песню "Родина" группы "Би-2": "Милый дом, в поле брошенный вагон, видеть не могу без слез фотографии берез".
Анна покинула Россию и стала снимать в Европе. Оказалось, что визуально кадры складываются в общий мотив, но эмоционально расходятся.
Ухоженные дома, аккуратные стога сена, убранные поля...
"Ты понимаешь, насколько все развито, культурно обогащено, как землю любят и как за ней присматривают".
Но восторг может и превратиться в усталость.
"Я так устала от красоты, потому что это невозможно воспринимать постоянно. Даже скучаешь по тем местам, где ее нет", — рассказывает Анна о поездке по Италии — Венеция, Флоренция, Рим.
Именно из-за контраста Европы и России проект черно-белый.
"Если делать в цвете, это было бы еще большее давление: розовые закаты и зеленые поля против серого болота и моросящего снега. Мне хотелось это объединить. Делать такие размытые работы гораздо интереснее в монотоне".
В разговоре всплывает документальный фильм Виталия Манского "Труба", путешествие вдоль газопровода из Сибири в Европу — одна и та же энергия соединяет два мира с разным уровнем жизни и настроением.
"Я вообще не подразумевала политический контекст, когда снимала. Он возник уже на столе, когда я раскладывала работы. Оказалось — читается", — объясняет Анна.
Анна Матвеева живет во Франции. Она говорит, что интерес в Западной Европе к российскому искусству сохранился, несмотря на войну.
"Французы заходят с улицы и покупают работы с покосившимся домиком в снегах. Им это интересно. Никто тебя не преследует за то, что ты русский. Все зависит от твоего таланта".
Рига стала первой точкой показа фотографий Анны Матвеевой. Следующая — Париж.
Этот проект — как поездка длиной больше десяти лет.
Он начался случайно, продолжался между киносъёмками и превратился в визуальный дневник человека, оказавшегося между мирами.
"Пока едешь шесть часов в поезде — просто берешь и снимаешь".
Иногда этого достаточно, чтобы рассказать целую историю.
Звуки и смыслы му Милоша Штедроня
Чешский композитор, музыкальный теоретик и педагог Милош Штедронь – международный авторитет в области современной классической музыки и истории музыкальной классики, крупнейший европейский специалист по творчеству Леоша Яначека. Корреспондент "Свободы" обратился к помощи Штедроня, чтобы лучше разобраться в иерархии музыкальной классики и происхождении музыкальных смыслов, а также получить ответ на главный проклятый вопрос чешского музыковедения. Штедронь рассказывает о генезисе национальной классики, размышляет о вневременном яначековском феномене, вспоминает, как сочинял первую чехословацкую зонг-оперу и маленький концерт для овец.
Милошу Штедроню 84 года, на нем модные джинсы-багги и темно-синий свитер Pierre Cardin в обтяжку. Он легко поднимается по крутой лестнице, приглашая гостей в дом с огромной библиотекой. Интервью мы записываем в комнате у старинного книжного шкафа, содержимое которого целиком посвящено жизни и делу композитора Яначека.
– Милош, куда на европейском культурном горизонте вы поместили бы чешскую музыку? Чешская классическая музыка –это самостоятельная творческая школа, или влияние немецких и итальянских композиторов было для нее определяющим?
– Чешская музыкальная школа начала складываться на переломе XVIII и XIX столетий, подобно немецкой, когда стала осознаваться принадлежность к чешской нации. В Италии случилось по-другому, поскольку там веками развивалась мощнейшая общекультурная традиция. А в Праге и Брно до начала XIX века большой музыки попросту не было, разве что иногда дворяне приглашали на пару месяцев на гастроли итальянскую труппу. Если город посещал императорский двор, то с придворными обычно приезжал и театр, но такие события можно было пересчитать по пальцам одной руки. В Брно (а этот город ближе к Вене) первое театральное здание, Reduta, открылось для концертов в 1737 году, первую оперу там дали через три десятилетия. В Праге премьерный спектакль в постоянном театральном здании прошел в 1783-м. В общем, тот, кто хотел что-то в музыке значить, должен был уезжать – в столицу австрийской монархии Вену, в Париж, в Мюнхен, на север Германии. Не могу сказать, что эти чешские эмигранты стали прямо-таки европейской музыкальной элитой самого высокого разряда, они скорее были персонажами категории 1Б, но за тогдашней Богемией прочно закрепилась репутация родины прекрасных инструменталистов. Некоторые из них добрались до высот ведущих композиторов своей эпохи: братья Бенда, Ян Вацлав Стамиц, Антонин Рейха, Ян Ладислав Дусик, Ян Вацлав Гуго Воржишек и другие.
Отдельная история вышла с Россией. В Германии была серьезная конкуренция, поэтому туда ехали только самые амбициозные и талантливые, а в Россию отправлялись музыканты и первой, и второй, и третьей, и четвертой категорий. Чехи активно работали в России, прославились, например, тем, что умудрялись собирать ансамбли даже из крепостных крестьян, которых никто не обучал нотной грамоте. Среди уехавших в Россию чешских музыкантов встречались и выдающиеся фигуры, например, композитор Эрнст Ванжура (Арношт Ванчура), служивший при дворе Екатерины Великой и сочинивший три симфонии, для одной императрица даже написала либретто на сюжеты русских сказок. В тот же период в Санкт-Петербурге, проездом через Париж, основался фаготист и композитор Антон Буллант (Антуан Бюлен), автор десятка опер; его опера "Сбитенщик" пользовалась невероятным успехом и продержалась в репертуаре чуть ли не до появления Михаила Глинки. Но главным чешским музыкальным эмигрантом в Роccии, уже много позже, стал Эдуард Направник, почти полвека, до 1916 года, занимавший пост первого дирижера Мариинского театра. Он продирижировал больше трех тысяч оперных представлений, фактически всю нынешнюю русскую и европейскую классику, сам писал оперы, одна ("Дубровский") вышла удачной. Направнику принадлежит немалая заслуга в постановке многих опер, включая "Бориса Годунова" Модеста Мусоргского в 1874 году, а это вообще русская опера опер!
Милош Штедронь родился в 1942 году в Брно в семье с долгими музыкальными традициями. Всю жизнь прожил в Моравии. Человек многогранных дарований: сочиняет музыку десятка жанров, преподает, пишет музыковедческие тексты. Автор множества концептуальных сочинений, в которых авангард сочетается со славянским фольклором, мотивами эпох барокко и маньеризма, автор музыки к десяткам фильмов и спектаклей. Среди произведений Штедроня, например, "Веселые сцены для смычков" (1980) – многожанровая транспозиция чешской народной песни "Красавица Кача жала траву"; в этом 11-минутном сочинении героиня встречается с композиторами разных эпох, автор последовательно экспериментирует с музыкой барокко, танго, вальсом, рок-н-роллом, додекафонической техникой. Некоторые работы Штедроня интерпретируют русские художественные традиции; он автор секвенции на смерть Дмитрия Шостаковича (1975), "Панихиды по Пастернаку" с фрагментами стихов из "Доктора Живаго" (1969). Самое новое произведение Штедроня – существующая пока только в партитуре 40-минутная опера Gaf, оркестровые размышления на темы пьесы екатеринбургского драматурга Олега Богаева "Я убил царя".
– К тому времени чешская национальная музыкальная школа уже сложилась?
Чехия и чешская музыка от возвращения Сметаны выиграли, а сам Сметана проиграл
– Решающую роль в этом отношении сыграли события 1848 года, "весна народов", и пробуждение чешского национального сознания. К 1880 году никто уже не сомневался в том, что Прага - чешский город по языку и населению. Последний наш "великий эмигрант" – это Бедржих Сметана, который вернулся в Чехию из Швеции в начале 1860-х в уверенности, что должен стать именно чешским композитором. В этом, кстати, его личная трагедия: он был выдающимся творцом, но в Праге тогда не было таких условий для творчества, как в Мюнхене или в Париже. Чехия и чешская музыка от возвращения Сметаны, думаю, выиграли, а сам Сметана проиграл. Антонину Дворжаку повезло больше: он попал в Англию не как музыкальный эмигрант, но обратил на себя внимание во время гастролей, запустил международную карьеру, а потом все решил его успех в США. Чешская музыкальная школа возникла, как слияние двух антиподов: один композитор был тесно связан с оперным искусством, другой был суперинструменталистом.
Наша музыкальная школа не затерялась в Европе, рядом с немецкой и итальянской. Чешская школа, например, очевидно сильнее польской, пусть даже у поляков есть великолепный Станислав Монюшко. Сметана – первоклассный композитор, хотя его "Проданная невеста" в XIX веке представляла собой вариацию "Женитьбы Фигаро". В силу требований времени интерес к музыке подогревался в третьей трети XIX века новым интересом к чешской истории, появилась патриотическая опера "Либуше". Сметана и Дворжак композиторы высокого европейского уровня, Сметана – последнего этапа своего творчества (в операх "Проданная невеста", "Далибор", "Либуше", "Чертова стена", а также в симфоническом цикле "Моя родина", это уникальное явление в истории музыки), а Дворжак –вообще (и симфониями, и окнфертами, и камерным творчеством, и оперой "Русылка", как и двумя циклами "Славянских танцев").
– Почему на главный проклятый вопрос из истории чешской музыки – кто лучше, Сметана или Дворжак? – вы отвечаете: Леош Яначек? Ему посвящена ваша диссертация, о Яначеке вы написали не менее 60 текстов, всячески интерпретировали его творчество, даже обрабатывали фрагменты его незаконченных произведений. Я знаю, что семья ваших родителей дружила с Людвиком Кундерой, ассистентом Яначека и отцом знаменитого чешско-французского писателя. Читал я и тексты Милана Кундеры "Мой Яначек" о том, что этот композитор недооценен, и если судить по силе дарования, то именно он якобы определил мировую музыку XX века.
– Яначек не лучше других, просто он сам другой. Он родился в 1854 году, через 30 лет после Сметаны и на 13 лет позже Дворжака, он стоит на границе музыки модерна. Яначек двойственен: до своих 33 лет он по сути региональный композитор, каких было немало. Потом его отыскал моравский фольклорист и филолог Франтишек Бартош и зазвал заняться записями и кодификацией народной музыки. Бартош рассудил так: Яначек хорошо образован, у него органная выучка, он самолюбив и энергичен, родом из сельской Моравии, в общем, идеальный кандидат для сбора народных песен. Расчет оказался верным: Яначек втянулся в процесс так, что едва ли не десять лет практически не писал свою музыку, путешествовал по моравским деревням, общался с крестьянами и записывал их фольклор, обрабатывал и интерпретировал народные мелодии.
Только после сорока лет он занялся оперным творчеством. Первые две оперы – "Шарка" и "Начало романа" – ему не особенно удались, ну а потом пришло время "Енуфы". Композитор опирался на опыт новой чешской литературы, тогда уже писал Ян Неруда. Яначек экспериментировал с натурализмом, "правдой жизни", появились вначале пьеса, а потом либретто Габриэлы Прейссовой, и вот все сложилось – "Енуфа" в брненском театре в 1904-м, а в 1916-м в Праге произвела впечатление разорвавшейся бомбы: драма из сельской жизни без прикрас, то, что требовала эпоха. Вот это творческий цикл! Яначек сочинял оперу шесть или семь лет, потом полтора десятилетия дожидался постановки в столице, ведь в Вене "Енуфу" представили зрителям только в 1918-м. Композитор наконец стал общенемецкой, потом европейской, а потом и американской знаменитостью. Умер Яначек в 1928 году, в 1960-е-1980-е театральный мир пережил мощный ривайвал его музыки, и сейчас он 16-й в списке самых исполняемых в мире композиторов. Первый, естественно, Верди, за ним Доницетти и Россини, но за Яначеком – и Бетховен, и Гендель, и Дворжак, и Пуччини, а Сметаны вообще нет в первых десятках имен этого списка.
Бедржих Сметана, Антонин Дворжак и Леош Яначек считаются главными божествами в пантеоне чешской классической музыки. Сметана (1824-1884) – основоположник национальной композиторской школы, автор первой целиком написанной на чешском языке оперы "Брандебуржцы в Чехии", исторических опер "Либуше" и "Далибор", патриотического цикла симфонических поэм "Моя родина". Композитор-романтик Дворжак (1841-1904) также активно интерпретировал мотивы народной музыки ("Славянские танцы"), добился успеха за рубежом, всемирно известна его симфония "Из Нового света". Модернист Яначек (1854-1928), громкая мировая слава к которому пришла посмертно, был вдохновлен моравским народным творчеством ("Лашские танцы", "Ганацкие танцы"), активно перерабатывал произведения русской литературы (рапсодия "Тарас Бульба", оперы "Катя Кабанова", "Записки из мертвого дома", струнный квартет по мотивам "Крейцеровой сонаты").
– То есть Яначек в мире популярнее и Дворжака, и Сметаны?
– Из произведений Сметаны в мире регулярно исполняют только одну оперу, это "Проданная невеста", а из репертуара Яначека на сценах постоянно четыре-пять – и "Енуфа", и "Лисичка-плутовка", и "Средство Макропулоса", и "Катя Кабанова". Я с Миланом Кундерой – он кстати был моим соседом, жил тут неподалеку на улице Пуркине – согласен: для таланта уровня Яначека этого еще недостаточно! Его операм повезло в том смысле, что в 1960-е годы и после их отбирали к исполнению несколько знаменитых дирижеров, австралиец Чарльз Маккеррас и француз Пьер Булез, например. Его оперы ставили не только в Европе, но и в "Метрополитен-опере", где дирижирует канадец Янник Незе-Сеген. Есть теория, что на репертуарную политику этого театра в Нью-Йорке влияет группа предпринимателей, в основном меценатов-евреев, которые не допускают, чтобы на Мет-сцене преобладал супермодерн. Не знаю, так ли это, но в ежегодной программе спектаклей "Метрополитен" всегда три вполне традиционных оперы, да еще одна полумодернистская. Яначек как раз подходит.
– Вы это к тому, что в судьбе композитора, в том числе посмертной, большую роль играют и удача, и личные пристрастия дирижеров, и конъюнктура?
– Понятно, что одному дирижеру может понравиться то, что не нравится другому, но все-таки главное – качество музыки. Оперы Яначека – среди лучшего написанного в XX веке. Расцвет оперного творчества Яначека пришелся на 1920-е годы, он удивительно точно попал в это время с его вибрирующими стилем и духом. Это уже практически начало мюзиклов. Там вот какой контекст: премьера "Трехгрошовой оперы" Брехта с ее зонгами состоялась в 1928-м, потом популярность пришла к Паулю Хиндемиту и Альбану Бергу, а там уже и Прокофьев, и Шостакович с "Леди Макбет Мценского уезда"...
– Теперь самый подходящий момент спросить о вашей собственной зонг-опере. Знаменитым, даже модным композитором вас сделала музыка к спектаклю "Баллада о бандите" брненского театра "Гусь на поводке". Музыкальный спектакль, премьера которого состоялась более полувека назад, до сих пор популярен в Чехии. Предположу, что именно эта работа оказалась главным для вас приближением к массовой культуре. Где на шкале ваших достижений находится "Баллада о бандите"?
"Гусь на поводке" (Husa na provázku) – чешский театр из города Брно. Основан в 1967 году, известен сценическими авангардистскими экспериментами, после поражения "Пражской весны" считался одним из центров интеллектуального сопротивления коммунистическому режиму в ЧССР. Название труппы заимствовано у пьесы брненского драматурга и поэта Иржи Магена (1882-1939), видной фигуры межвоенного художественного авангарда. С театром сотрудничали несколько поколений выдающихся чешских и словацких деятелей культуры, в частности, певица Ива Биттова, актеры Мирослав Донутил и Болеслав Поливка, драматург Петр Ослзлы. Ключевыми фигурами этого поначалу любительского театра были молодые режиссеры Зденек Поспишил, Петер Шерхауфер, Эва Талска. Композитор Штедронь написал музыку к более чем 30 спектаклям театра. Самым знаменитым из них стала "Баллада о бандите" (Balada pro banditu) – поставленный в 1975 году мюзикл, вольная адаптация драматургом Миланом Угде книги Ивана Ольбрахта "Разбойник Никола Шугай" (1933). Ольбрахт в социалистическом духе интерпретировал превратившуюся в романтическую легенду закарпатскую историю о благородном разбойнике с большой дороги. В начале 1920-х годов (нынешняя Закарпатская область Украины входила в состав межвоенной Чехословакии) Шугай якобы грабил богатых, чтобы отдавать бедным; есть в его истории и роковая любовь. В конце концов главаря шайки, за которым охотятся чехословацкие полицейские, убивает подосланный злодеями предатель. Поскольку власти ЧССР преследовали Угде за правозащитную деятельность, его имя отсутствовало на афишах. В 1978 году спектакль успешно экранизировал режиссер Владимир Сис, в жанре хиппистской зонг-оперы; и фильм, и звуковая дорожка считаются в Чехии культовыми. Спектакль выдержал несколько адаптаций и не сходит со сцены. Самая новая, 2021 года, постановка – в пражском Театре на Виноградах – неизменно идет с аншлагом.
Театр этот был скорее не театром, а творческой коммуной
– Я совершенно не ожидал такого успеха. Это была всего лишь одна из музыкальных постановок политической эпохи нормализации, наступившей после советского вторжения. Меня тогда уже исключили из Союза композиторов, поскольку в Чехословакии выковывали "настоящую ленинскую интеллигенцию", к которой я не относился. Запрещенный драматург и мой друг Милан Угде писал либретто инкогнито, даже я не знал, что это его работа. Но "Гусь на поводке", небольшая труппа, всего-то 10-12 молодых актеров, пытался работать свободно, при театре состояли три безумных молодых режиссера. Да, мы ощущали себя совершенно свободными, театр этот был скорее не театром, а творческой коммуной. Предложение о сотрудничестве я получил осенью 1974 года (кажется, в октябре), сочинял в день по одному зонгу, приходил в театр, там мою новую мелодию разучивал маленький ансамбль. Половина актеров не разбирала нот, но работали мы старательно. Не знаю, почему коммунисты допустили зонг-оперу к постановке, может, решили доказать, что и у нас существует свободный экспериментальный театр. Большой удачей оказалось то, что на главную роль Эржики отыскалась 16-17-летняя Ива Биттова, с той поры и посейчас – звезда независимой чешской музыки... Прошла премьера в Брно, потом мы поехали со спектаклем в Югославию, потом в Щвейцарию, по тем временам совершенно великие гастроли. Еще через пару лет вышел фильм, спектакль ставил один театр за другим, сейчас его в Праге играют на Виноградах...
Трейлер спектакля "Баллада о бандите" пражского Театра на Виноградах
– Как вам удалось соединить мотивы чешской и украинской народной музыки, откуда вам были известны закарпатские песенные традиции?
– У нас работал в 1970-е годы украинский этнограф Владимир Гошовский, он пытался применять компьютерные методы в анализе народной музыки, даже дисциплину специальную придумал – компьютерная этномузыкология. Гошовский досконально разбирался в музыке славян, составил специальную компьютерную программу, мы с ним плотно общались, и у меня оказалось по крайне мере полсотни композиций для прослушивания. Вообще между чешской и украинской музыкой есть связь, наши музыканты и дирижеры в австро-венгерское время работали и в Лемберге-Львове, и в Черновцах. Какие-то корни в любом случае общие. Когда-то, кстати, ходила смешная теория, что славянская музыка возникла где-то в Пинских болотах на территории современных Беларуси и Украины. Ну и у меня были строгие условия: в театральном ансамбле всего три-четыре человека, музыка должна была быть простой, как в спектакле для детей или как у деревенского оркестра. Да, я написал тысячу разных вещей за свою жизнь, но такого успеха именно от "Баллады о бандите" не ждал.
– Вы и впрямь очень плодовитый композитор, автор сотен произведений: сочиняете оперы, оркестровую и камерную музыку, музыку для вокала, для народных инструментов, для театра и кино, электронную музыку, пишете симфонические фрески, кантаты, органную музыку, композиции для отдельных музыкальных инструментов (флейта, гитара, ударные, смычковые, лютня). И вот в 1974 году (замечу, за три года до выхода знаменитого альбома Animals группы Pink Floyd) вы сочинили авангардистский "Маленький концерт для овец", в котором звучат голоса животных. Скажите, овцы ваш маленький концерт слышали?
– Мы придумали эту вещицу вместе с Арноштем Паршем, был у меня такой приятель-композитор. Написали для Оркестра народных инструментов Брненского радио примерно 10-минутную барочную сюиту в четырех фразах, в двух из которых блеяла овца. Овцу мы записывали на ветеринарном факультете. Смешно получилось: животное нам вытянули из целого стада, овца долго отказывалась блеять, так что пришлось потом технически повторять одни и те же звуки. Но в итоге получился маленький концерт для овцы, овца все-таки пела: бе-бе-бе-бе...
– Я для себя так определил вашу манеру работы: это смысловая музыка, погруженная в точный общекультурный контекст. Не просто кантата си бемоль мажор, но произведение, привязанное к культурному феномену или литературному произведению, к конкретному имени, скажем, к поэзии брненца Яна Скацела или, как в опере "Хамелеон", к фигуре французского министра полиции Жозефа Фуше. Вообще, как мне кажется, вы во многом отталкиваетесь от интерпретации личности. Так ли это и если так, то почему?
Смыслы музыки не каждому дано распознать
– Музыка, по сути своей, метаязык. Вспомню мотто из книги чешского музыковеда Владимира Карбусицкого, с которым я много общался после его возвращения из западной эмиграции в 1990-е годы: "Музыку слушают многие, но слышат только некоторые". Смыслы музыки не каждому дано распознать. Вспомню один исторический анекдот, письмо Моцарта своему отцу 1787 года, когда композитор находился в зените славы в Праге после премьеры "Дона Жуана". Моцарт писал о своей "Музыкальной шутке", Ein musikalischer Spaß: "Тебе понравится, ты распознаешь по крайней мере 35 знакомых ситуаций". Я анализировал эту композицию, различил 10 или 12 смысловых интонаций, не больше, многие юмористические ноты спустя два с лишним века не слышатся. Музыка – особый язык, который для каждого поколения, для каждого человека звучит по-разному. Но, на мой взгляд, последнее музыкальное направление, располагавшее таким развитым языком – джаз, это последняя музыкальная культура, у которой есть своя смысловая история.
- Однажды, отвечая на вопрос журналиста, вы рассуждали о рок- и поп-музыке, говорили о ней как о явлении глобальной коммерческой культуры – не то чтобы с раздражением, но без одобрения. Вам кажется, у рока своего развитого смыслового языка нет?
– У рока – уже нет, особенно по сравнению с тем, что было раньше. Кундера как-то сказал (не то чтобы я считал Кундеру пророком, но тут он удачно подобрал слова): "Когда я слышу хэви-метал, у меня возникает ощущение, что это стук сердца на пути к смерти". Среди рокеров встречаются великие музыканты вроде Фредди Меркьюри, но таких единицы. Верна шутка: джазист способен исполнить 10 тысяч комбинаций для 30 слушателей, а рок-музыкант исполняет три комбинации для 10 тысяч человек. Рок – всего лишь ритм. Конечно, и музыка, которую мы сейчас называем серьезной, была до поры до времени довольно простой, поскольку служила только сопровождением к литургическому вокалу. Перелом наступил в эпоху Вивальди, а в XIX веке в инструментальное творчество мощно вмешались литературные и исторические смыслы, получила развитие программная музыка. Теперь, если говорить о смысловой стороне, в музыкальном мире, увы, царит хаос, вызванный прежде всего информационной революцией и развитием интернета, – рассказал в интервью радио Свобода чешский композитор и музыковед Милош Штедронь.
Один из отделов библиотеки Милоша Штедроня – стеллаж компакт-дисков с записями классической музыки, шириною в несколько метров, от пола до четырехметрового потолка. Когда мы прощались, я выразил восхищение. Милош указал на крайнюю правую секцию, шутливо очертил рукой башню из дисков высотой примерно в человеческий рост и пояснил: "Вот это – я".
Автор благодарит Ивану Ричлову за помощь в организации материала
Трупари и другая нечисть. Московская книга Александра Дельфинова
В печальный день дефолта 1998 года в недрах Москвы на берегах сокрытой от людских взоров реки Чура произошла магическая битва неистовых мертвецов с героическим посланцем из внешнего мира. О том, чем закончилось это судьбоносное сражение, узнает читатель книги "Сокровенная Чура". Это сборник рассказов, объединенных местом действия – построенным на месте старообрядческого села московского микрорайона (Ломоносовский и Ленинский проспекты, улица Панферова и Вавилова). Когда-то здесь жил автор книги, поэт Александр Дельфинов, не ведая о том, что советские строители спрятали под землю реку с волшебным именем Чура. Скромный спальный район на ее невидимых берегах населен всевозможной нечистью: оживают покойные хомяки, женщина-кошка истребляет стражей-порядка, бесчинствуют вампиры, а в заурядной школе проводит зловещие ритуалы тайное общество.
Первое издание книги появилось в России. Писатель, живущий в Берлине, считает его неудачным. В 2025 году дюссельдорфское издательство Fresh Verlag выпустило дополненный том с иллюстрациями Германа Гротта.
Мы публикуем два рассказа из "Сокровенной Чуры" и интервью с Александром Дельфиновым.
МЕТАМОРФОЗА
Серая длинноногая кошка, жившая в подвале дома №3 по Ломоносовскому проспекту, как раз между 3-м и 4-м подъездами, два раза в месяц метаморфировала в Алябьеву, Елену Максимовну, 1975 года рождения, без московской регистрации. Перед метаморфозой она забиралась в самый дальний, плохо освещенный конец подвала и тихо сидела там.
Сама метаморфоза происходила обычно ранним утром, между 5-ю и 6-ю часами, довольно спокойно, без ломок или мучений, хотя кошачье тело при этом значительно увеличивалось, растягивалось и деформировалось. Метаморфоза длилась около 40 минут. Елена Максимовна вставала на задние лапы, то есть уже на ноги, и ещё около минуты стояла так наподвижно, с закрытыми глазами.
Затем она открывала глаза и быстро шла к деревянному ящику, под которым хранился пакет с одеждой. После метаморфозы она оказывалась совершенно голой, только внизу спины у нее оставался маленький рудимент хвоста, но тоже без единой шерстинки.
Елена Максимовна одевалась в то, что находилось в пакете — дело в том, что в зависимости от сезона и обстоятельств там могла обнаружиться совершенно разная одежда. Однажды случилась такая ситуация, что пакет оказался пустым, но Елена Максимовна сумела найти выход, впрочем, рассказ не об этом.
В тот день, о котором идет речь, а именно 26 марта 2000 года, в пакете обнаружились серые джинсы, черная футболка с надписью «I love Istanbul» и слегка потрёпанные кроссовки. Надев их на босу ногу, Елена Максимовна подошла к двери, вытащила из секретной щели ключ, отперла замок и выбежала на улицу, всей грудью вдыхая свежий, холодный утренний воздух, отдававший сыростью, прелыми листьями, мокрым асфальтом, лёгкой ноткой отдалённого дымка и ещё чуть-чуть бензином. Снег полностью сошёл, и весна вступала в свои права ласково и неостановимо.
Став женщиной, Елена Максимовна хоть и не обладала более кошачьим обонянием, но чувства её были значительно обострены. Она поёжилась. В одной футболке всё же прохладно, а магазины откроются ещё не скоро. Она вышла на Ломоносовский проспект как раз вовремя, чтобы увидеть, как с улицы Вавилова, гремя и потренькивая, свернул первый утренний трамвай. Пассажиров на остановке ещё не было, но трамвай всё же остановился. Елена Максимовна встретилась взглядом с пожилым, бородатым вагоновожатым в оранжевом светоотражающем жилете. Он широко улыбнулся и помахал рукой, как старой знакомой. Елена Максимовна пожала плечами, но из вежливости помахала в ответ. Когда трамвай прогремел мимо, Елене Максимовне показалось, что в кабине вместе с вагоновожатым был кто-то ещё, кажется, мелькнула голова собаки, довольно крупной, но ей было, в общем-то, всё равно, кто там ездит зайцем. Елена Максимовна пошла по трамвайным путям вслед за удаляющимся вагоном в направлении метро «Университет», рассчитывая в той стороне найти кофе и завтрак. Больше всего она любила этот первый завтрак после метаморфозы — когда вкус человечьей еды казался особенно богатым и полным разнообразных оттенков.
Поискав в карманах джинсов, она ничего там не нашла. Денег с прошлой метаморфозы, увы, не осталось. Внутри загорелось приятное чувство охотничьего предвкушения. Значит, придется воровать! Как это здорово! Елена Максимовна отчётливо представила, как дожуёт булочку с изюмом, допьёт капуччино и пойдёт прочь из кафе, а вслед ей будут кричать: «Стой! А платить кто будет? А ну стой!» — а она, конечно, не остановится, лишь грациозно ускорит ход. Поглощённая приятными мыслями, она как раз пересекала Ленинский проспект, когда возле неё резко притормозил полицейский «Форд Фокус».
— Что это за цыпа тут у нас? — раздался голос из правого окошка. Прямо на Елену Максимовну смотрел мужчина в кепке с кокардой. Она застыла на месте и улыбнулась мужчине, облизнулась. Он открыл дверь и вылез из машины, водитель остался.
— Гуляем? — осведомился полицейский. — Правила дорожного движения нарушаем? Где у нас зебра пешеходная, а где мы, а? Наркотики принимала? Документы есть?
— Алябьева, Елена Максимовна, 1975 года рождения, без московской прописки, — сказала Елена Максимовна и снова облизнулась.
— Без регистрации? — осклабился полицейский. — А паспорт есть? На выборы собираешься?
Елена Максимовна улыбнулась.
— А если обыщу? — полицейский подмигнул. Елена Максимовна снова облизнулась.
— Садись в машину, — сказал полицейский и открыл заднюю дверцу. Елена Максимовна с удовольствием села на мягкое сиденье в тёплую машину и вдохнула наполнявшие салон запахи. Здесь пахло человеком, пахло сильно и сладостно.
— Гони к нашему месту, Виталь, — сказал тот мужчина, что разговаривал с ней.
И они помчались по почти пустому ещё проспекту. Елена Максимовна наслаждалась каждой секундой, каждой долей секунды этой стремительной поездки. Наконец свернули с Ленинского, проехали по внутренним дорожкам и оказались меж двух рядов гаражей.
— Вылезай, — приказал полицейский. Елена Максимовна выскользнула из машины, потянулась всем телом. Запах сырой земли смешался с вонью от выхлопной трубы. Водитель тоже вылез, он был помоложе, у него были светлые, почти прозрачные глаза, а лицо глупое.
— Пошли, — сказал первый полицейский, и они зашли за гаражи, а там оказался сарайчик с навесным замком. Отперев его, полицейский приоткрыл дверь. — Заходи!
Внутри было сухо и пахло неприятным маслом, еще какой-то химией, металлом и деревом. В сарайчике был стол, что-то вроде кушетки, два табурета.
Когти в результате метаморфозы не исчезали
— Ну, смотри, хорошо отработаешь, отпущу тебя, а плохо — заберу, понятно? Посидишь у меня в спецприёмнике. Доходчиво объясняю? — полицейский снял кепку, бросил на стол. Елена Максимовна улыбнулась. — Ну, хорошо. Давай, я первый, потом Виталя.
Он принялся расстегивать брюки и опустил взгляд вниз, когда Елена Максимовна одним неуловимым броском оказалась возле него и на миг сомкнула руки на его шее. Ей понадобилось лишь короткое, резкое движение когтей, чтобы в следующий миг мужчина повалился на пол, хрипя и пытаясь остановить потоки хлещущей сквозь его пальцы крови. Дело в том, что когти в результате метаморфозы не исчезали, и она всё так же могла выпускать их в случае необходимости. Это был как раз такой, приятнейший случай.
Пока первый полицейский агонизировал на полу, Елена Максимовна повернулась к Витале. Тот стоял, разинув рот, но потянулся было к кобуре с пистолетом. Елена Максимовна прыгнула, повалила Виталю и выцарапала ему глаза, а чтобы он не мог кричать, быстро нагнулась и выкусила язык. Виталя забулькал, но ей стало его жаль, и она добила парня, чтоб не мучался. Ловкость её была велика — она даже не запачкала одежду.
Обыскав трупы, Елена Максимовна нашла достаточное количество наличных денег, подумала и взяла у Витали ещё и пистолет. Хотела уже идти, но вернулась и забрала из кобуры у первого полицейского другой. Впереди был длинный день, ещё более длинная ночь, и перед возвращением в подвал она рассчитывала провести это время максимально насыщенно.
Александр Дельфинов рассказал в программе Радио Свобода "Культурный дневник" о том, как он увлекся инфернальной историей обычного московского района, в глубинах которого течет невидимая речка Чура:
– Я родился в 1971 году, а этот район застраивался с конца 50-х. В детстве я слышал странные истории о кладбище. Якобы при строительстве домов раскапывали могилы, из котлованов вытаскивали черепа, и дети бегали с ними на палках. Там было много легенд, которые меня будоражили, но я не придавал им большого значения. В детстве это веселило, а потом я про это вообще забыл на десятилетия. Краеведение меня вообще не интересовало.
Чура – это такое магическое слово, никто не знает его этимологию
В 2010 году я стал искать информацию о том, когда в этом районе проложили трамвай, и наткнулся на историю про подземную реку. И понял, что прожил там всю жизнь, а ничего про это не слышал никогда. Ведь фактически я жил на берегу реки. Река называлась Чура, это такое магическое слово, никто не знает его этимологию, есть разные версии у лингвистов. Одна заключается в том, что Чур – это божество, охраняющее границы. Но это не точная версия, даже, скорее всего, неправильная.
Я обнаружил, что не только река там была, но участок, где стоял мой дом, был центром села, которое на этом месте было и остатки которого в раннем детстве я еще видел.
И меня как-то стало это цеплять. Я вдруг стал видеть призраков ушедших людей.
Сейчас я в Россию не могу больше ездить. А тогда я еще приезжал, и казалось, будто сквозь меня проходит сама история. Как река, которая прямо сквозь меня течет. Я это чувствовал. Ощущение, что время и пространство соединились, и в каком-то квантовом состоянии одновременно находятся. Все эти эпохи, все эти люди, мертвые и живые. Ну, и постепенно стали сами собой вот эти персонажи появляться. Кошка-оборотень, живущее в пруду чудовище. Прошла еще пара лет, прежде чем это стало оформляться в историю. И в конце трамвай появился, потому что в раннем детстве я видел этот старинный трамвай с деревянными сидениями.
– А я решил, что трамвай с собакой приехал в вашу книгу прямо из "Мастера и Маргариты".
– Конечно, и из "Мастера и Маргариты", и из Гумилёва он приехал, и еще откуда-то. Я вообще не думал про Булгакова, но когда книжку перевели на немецкий, издатель в аннотации связал эти тексты с Булгаковым. И я вспомнил, что еще была похожая книга "Альтист Данилов", где тоже нечисть по Москве бегала. И у Мамлеева были такие мотивы.
Есть такая традиция, и я в нее случайно заскочил, даже не заметив, – традиция московского текста про бесовщину и нечисть, которая, собственно, и населяет этот город.
– Вы пишете, что Москва – это "паукообразный паразит".
– Да, так и есть. Достаточно посмотреть на карту метро, и возникает этот образ. Сейчас карта метро изменилась, но одно время она была очень четкая: круг посередине и лапы в разные стороны. Если говорить политически, то Москва, как имперский центр, занимается тем же: высасывает соки из провинций, хотя некоторые провинции потом и подкармливает. В общем, это сложная, не очень здоровая взаимосвязь.
Это попытка схватить дух реальности. Думаю, что он вот такой, довольно монструозный
Эти чудовища смешные, конечно, но на самом деле они не очень приятные. То есть это не то чтобы прямо фантастика. Хотя эти сюжеты кажутся фантастическими, они заимствуют какие-то мотивы из книжек и фильмов, из хорроров, из сайенс-фикшн, но на самом деле это попытка схватить дух реальности. Думаю, что он вот такой, довольно монструозный.
– Мне понравилось, как детали переходят из истории в историю: синий "Порше" или клуб "Воевода". Но если говорить о том, что объединяет все тексты в одну книгу, то это ощущение жути, кладбищенская атмосфера. Повсюду мертвецы или что-то полуживое.
– Да, все это вышло изначально из истории про потерянное кладбище. И многие вещи, которые в книжке упоминаются, действительно реальные истории, которые рассказывались, как говорится, "на раёне". Персонаж, который мешок икон нашел на развалинах, реально был. И кладбище было там. Эти легенды были практически стопроцентно правдивы. Возможно, и черепа на палках были правдой. И меня поразило, что то, что казалось сказками, оказалось страшной правдой. И то, что там были массовые репрессии, староверы, которых выселяли из этого села...
И никто об этом не помнит. Ни об этой реке, ни о староверах. Может быть, какой-то краевед знает. Но я таких не встречал среди моих знакомых.
Я цитирую Мандельштама в предисловии: "Мы живем, под собою не чуя страны". Это оказалось абсолютно никакой не метафорой.
– Вы не только рассказываете о прошлом, но и заглядываете в далекое будущее Москвы. И оно тоже безрадостное. Там обитают трупари, гномари, а глобальное потепление всех изводит. Хорошего финала не будет?
Кладбищенский дух над всем этим витает, духи из разных демонических отрядов маршируют
– Финал у книги непонятно какой. Есть почти 40 историй, которые переплетены друг с другом и перебрасывают читателей из прошлого в будущее. И по каким-то горизонтальным линиям там можно путешествовать. И кладбищенский дух над всем этим витает, духи из разных демонических отрядов маршируют. Но конец непонятно какой.
Одна история там закольцована: летающий персонаж из самой первой истории в конце оказывается посланником из будущего. Но есть ещё одна история, которая просто документальна, где я описываю от своего лица реальные события, абсолютно так, как они были. Она называется "Аномальная вибрация". И это как бы постскриптум.
НЕ НАРКОМАНЫ
23 июля 2026 года в 14:45 участковый уполномоченный полиции майор Максютин Сергей Марленович вышел из опорного пункта по адресу Ломоносовский проспект, дом №7, корпус 1. Жара стояла жуткая. Адское пекло!
«Как и всегда теперь», — подумал Максютин и вздохнул. Он стоял в тени под козырьком подъезда. Ему не хотелось никуда идти, а хотелось прилечь, жахнув перед этим пиваса холодненького. Но нет по службе «не хочу», а есть только «будет исполнено».
Майор поправил фуражку и зашагал по направлению к 24-х этажному дому №7, корпус 5. Оттуда поступали многочисленные жалобы на странные запахи и звуки, доносящиеся из одной квартиры как раз на 24-м этаже. Здание это построили году в 2000-м на месте собачьей площадки. Максютин был с района и ещ# помнил, как в конце ХХ века сам гулял там с ризеншнауцером Джоем. Бабушка Настасья Михална называла пса исключительно «резингаубица» и ругала почем свет за разбросанную, как ей казалось, повсюду шерсть и постоянное стремление залезть на её любимый диван. Эх, померла Настасья Михална в тот самый год, когда этот дом построили, да и Джой, бедняга, всего на пару лет её пережил. От этих мыслей Максютин загрустил, ощущая потоки пота под рубашкой. Машинально проверил кобуру на боку. Тяжесть табельного «Макарова» успокаивала. Майор любил оружие, любил стрелять, а более всего — попадать в цель!
Войдя в лифт, Максютин наслаждался прохладой, пока поднимался на самый верх. В утренних новостях передали, что количество климатических беженцев из экваториальных регионов резко возросло в первом и втором кварталах текущего года, на границе Мексики и США идут позиционные бои, испанский анклав Сеута в Северной Африке пал под натиском миграционных повстанцев, а в Средиземном море итальянские неофашисты на быстромоторных катерах обстреляли судно «Врачей без границ», которое затонуло. Тревожась на тему международной ситуации, майор Максютин подошёл к двери квартиры №80 и позвонил. И тут же ощутил странный запах.
«Как будто горелым несёт», — вздохнул Максютин. Горелым, но сладковатым. И ещё чем-то — участковый принюхался, — чёрт его разберёт чем! Из-за двери послышались странные звуки, словно кто-то подошёл к ней и сдавленно хихикал, поскрёбывая с той стороны.
«Наркоманы! — обожгло холодом изнутри. — Как сразу не догадался! Проклятая жарень все мозги высушила».
Он ещё позвонил, один, два, три, четыре раза, каждый раз подолгу нажимая кнопку. За дверью опять захихикали, заскребли. Запах усилился.
«Наркотики варят! — понял майор. — Боятся, что с поличным возьмут!»
И начал стучать в дверь кулаком.
— Откройте, полиция! — крикнул он. — Участковый Максютин!
Открывай! — крикнул он. — До пяти считаю, потом ломаю дверь!
Звуки за дверью стихли, а запах усилился, и Максютину показалось, что пахнет чем-то из детства, вроде как на даче был такой запах, где же? А, точно, у сарая, где Настасья Михална хранила всё для огорода, и там была такая банка жестяная, что в ней было, краска? Максютин задумался.
«Какая же краска на огороде? Может, удобрения?»
— Максюшка! — кричит бабушка. — Обедать! Где ты запропал?
Максюшка проверил кобуру на боку. Тяжесть табельного «Макарова» привела его в чувство. Он снова нажал на кнопку звонка и долбанул в дверь. Ну и едкий же дурман развели! Не удивительно, что столько жалоб от соседей.
«Дверь ломать? А если сам не сломаю? В ОВД звонить?»
— Открывай! — крикнул он. — До пяти считаю, потом ломаю дверь! Раз! Два!
Из-за двери донеслось хихиканье, сильнее запахло горелым и сладким.
— Три! Четыре! — считал майор.
За дверью что-то стукнуло.
— Пять! — сказал майор и собрался уже было со всей силой треснуть ногой в область дверного замка, как вдруг дверь сама распахнулась. Смрадно-благовонная волна нахлынула на Максютина, но участковый закрыл нос рукой и шагнул внутрь. В коридоре царили тишина и полумрак, впереди светлело какое-то пятно. Амбре было таким густым, казалось, его можно видеть. Или это дым? «Да что готовили они здесь, нарколыги! — озлился Максютин. — Хоть химзащиту вызывай!» И шагнул на свет.
— Максюшка! — крикнула бабушка. — Обед готов! Где ты запропал?
Максюшка обернулся. Он, как обычно, играл у старого сарая. Шелестела дачная листва, солнышко ласково припекало. Схватив игрушечный пистолет, Максюшка побежал к дому. Настасья Михална стояла на пороге и улыбалась:
— Опять у сарая пропадал, пострелёнок? Всю химию мою перенюхал? Вот отцу с матерью нажалуюсь!
Где-то за углом залаял живой Джой. Участковый Максюшка, сохраняя последние остатки реального сознания, нацелил на бабушку пластмассовый «Макаров»:
— На пол! Руки за спину! Или буду стрелять!
— Ах, ты, сорванец, пистолетом в меня целиться? — Настасья Михална нахмурилась. — Вот я тебе уши-то надеру!
Бабушка шагнула с крыльца, угрожающе поднимая мохнатые, когтистые лапы. Максюшка отчаянно жал на курок игрушечного пистолета. Стрелял он метко, первая же пуля попала точно в цель. «Бабушка» вздрогнула и застопорилась на ходу. Но откуда-то сбоку с хихиканьем налетело нечто, притворявшееся Джоем, и сбило майора Максютина с ног. В глазах его померкло. Последнее, о чём подумал участковый:
«Нет, это не наркоманы».
– И еще один финал – стихотворение "Наркот". Почему вы его поставили в самый конец?
Как персонажи и события внутри перемещаются во времени и в пространстве, так и читатели
– В первой версии его не было. В немецкой версии его тоже нет. Но когда я готовил издание, которое вышло в Дюссельдорфе в 2025 году и которое полностью соответствует моему замыслу, я для него специально дописал одну историю. Это история с аллюзией на фильм "С широко закрытыми глазами" или новеллу Шницлера.
– Рассказ "Тайное общество"?
– Да, "Тайное общество". Но когда я готовился издание, параллельно было у меня поэтическое выступление, для которого я составлял программу, и я увидел, что в этом стихотворении про полицейских, которые зимой едут где-то, описывается ровно этот район. И там тоже фигурирует демоническое существо. То есть по тематике это история оттуда.
Я подумал: раз книга начинается со стихотворения, пусть она и заканчивается стихотворением. Это не завершение даже, а выход во все стороны. То есть это такая гиперкнига. Так же, как персонажи и события внутри перемещаются во времени и в пространстве, так и читатели. Они куда-то заглянули и увидели бесконечный космос. Просто это маленькая его часть.
– Я читал книгу в дюссельдорфском издании и был поражён его оформлением. Иллюстратор Герман Гротт сделал настоящее произведение искусства. Уникальная для русской зарубежной печати книга. Как это удалось?
– Я должен благодарить издательницу Любовь Мачину, потому что это её заслуга в первую очередь. Она мне предложила что-то издать. Я сказал, что есть эта книжка, которая один раз была издана по-русски, но издание было очень несовершенно. Потом вышла по-немецки, уже в хорошей форме, а вот русскоязычного издания не было.
Она посмотрела текст, ей понравилось. И спросила: "А как вот вы бы хотели это оформить?" Я говорю: "У меня есть мечта заветная, чтобы как в советской книге, изданной в 70-е годы в какой-нибудь "Библиотеке приключений и фантастики". Там к каждой истории была иллюстрация, которую можно разглядывать. Отражается сюжет главы или текста, который она иллюстрирует. Я вот так же бы хотел, но это, конечно, невозможно". Она сказала: "Давайте сделаем". И нашла художника, он в Праге живёт. Мы созвонились. Я ему прислал текст. Он прислал мне эскиз. Прямо то, что надо. И мы это очень быстро сделали. Он присылал эскизы, и они практически без изменений становились иллюстрациями. Просто на одной волне были.
– Вы сказали, что больше не можете ездить в Москву. Это действительно рискованно, потому что вас объявили "иноагентом". Когда читаешь вашу книгу, можно вообразить, что вы Москву и этот район ненавидите, а можно представить, что вы скучаете и по городу, и по району. Есть ли у вас ностальгия? Страдаете ли оттого, что не можете туда ездить?
Москва превратилась в малопригодный для жизни чудовищный Молох-Вавилон
– У меня нет ностальгии. Есть некоторое сожаление о том, что потенциальная возможность развития этих мест была упущена, и они превратились в адское болото, похлеще даже, чем у меня в книжке.
Поскольку я там в будущее заглядывал, я заглянул и в наше время, но войну не предсказал. Основной массив был написан в 2018–19 годах. Я дописал только одну историю, "Тайное общество", в которой есть понимание про войну, хотя я ее не упоминаю.
Вот это сожаление есть. Но дело в том, что нет тех мест, куда бы я мог вернуться. Все изменилось, и Москва превратилась в малопригодный для жизни чудовищный Молох-Вавилон.
Я бы лучше съездил в Западный Берлин в 1977-й год, когда Дэвид Боуи и Игги Поп жили в Шёнеберге. Я бы с ними познакомился, покурил бы. Вот это мне было бы интересно. Жалею, что нельзя поехать туда.
От борделя до кладбища. Лучшие фильмы фестиваля в Бергамо
Джорджо де Кирико говорил, что следует искать демона в каждой вещи – в феррарском печенье, в трубочках с сахаром и бюстах античных героев. По пути на кинофестиваль в Бергамо я останавливаюсь в Милане, чтобы посмотреть захватившую четыре музея выставку "Метафизики", которая исследует художественное движение, созданное де Кирико и его братом Альберто Савинио в 1917 году и до сих пор остающееся актуальным. Один из разделов выставки посвящен метафизической архитектуре – с конца 1920-х годов режим Муссолини строил целые города, словно подражая "Площади Италии" и другим пейзажам де Кирико. В справедливости этой аналогии можно убедиться в Бергамо – открытый в 1939 году для штаб-квартиры местных фашистов комплекс Casa Littoria и площадь со статуями и фонтаном словно нарисованы метафизиками. Здесь проходит Bergamo Film Meeting, один из лучших фестивалей Европы, славящийся ретроспективными программами.
В этом году героями BFM стали четыре режиссера – Аббас Киаростами, Агнешка Холланд, Ильдико Эньеди и Алекс ван Вармердам. На постерах и трейлерах BFM-44 запечатлен Луи де Фюнес – пятая ретроспективная программа посвящена его неустаревающим комедиям.
Работы ушедшего в 2016 году Киаростами представлял его сын Ахмад, говоривший о том, как он опечален происходящим в Иране. Марк ван Вармердам, брат режиссера и продюсер, рассказывал о его абсурдистских комедиях (моя любимая – "Боргман" (2013), дикая пародия на фильмы Бергмана о распаде семейных отношений). У зрителей была возможность оценить жанровый диапазон Агнешки Холланд, снимавшей и исторические драмы ("Лихорадка", 1981, с намекам на историю профсоюза "Солидарность"), и сказку ("Таинственный сад", 1993, с умилительной викторианской декоративностью, ветшающим замком и гирляндами роз), и остросоциальное кино с прямым политическим месседжем ("Зеленая граница", 2023), а в 2025 году обратившейся к биографии Франца Кафки. Открытием для синефилов стали ранние фильмы Ильдико Эньеди, в 2026 году оцифрованные в Будапеште – заслуживает внимания "Крот" (1985), вариация на темы "Селин и Жюли" Риветта: парашютист-шпион из иной реальности наблюдает за жизнью земных людей, оставаясь невидимым. Последний фильм Эньеди "Молчаливая подруга" (2025) высоко оценили критики, мне же эта красочная повесть о дереве-свидетеле кажется недорассказанной: финальные титры появляются в тот момент, когда сюжет взмывает к развязке.
Завсегдатаи BFM знают, как тщательно составляется программа новых документальных фильмов "Крупный план". Случилось так, что первый же фильм, который я посмотрел на фестивале – "Завещание" латвийского режиссера Яниса Абеле – был связан с одной из передач Радио Свобода. В 2011 году рижский поэт Александр Заполь рассказывал в нашем эфире о судьбе писателя Анатоля Имерманиса, сочинявшего эротические стихи, которые в СССР не могли быть напечатаны.
В полудокументальном "Завещании" Заполь играет сыщика, пытающегося выполнить последнюю волю поэта, который хотел, чтобы его прах распылили в Париже (где он никогда не бывал), в квартале красных фонарей вокруг площади Пигаль. Но в 1998 году, когда Имерманис умер, у его друзей не было денег на такую поездку, и урна валялась на чердаке бывшего здания союза советских писателей в Риге. Через 25 лет о завещании вспомнили, привезли урну в Париж, но выяснилось, что квартала красных фонарей больше нет. Выход все же был найден, а о том, как снимался фильм, я попросил рассказать режиссера.
Разговор с Янисом Абеле о фильме "Завещание"
– Возможно, я был единственным зрителем в Бергамо, который читал Анатоля Имерманиса, но я знаю его как автора детективных романов. "Призраки отеля "Голливуд" и другие книги были бестселлерами в Советском союзе. Имерманис написал много детективов, но вы подчеркиваете, что он поэт. Почему?
– Причина очень проста. Я познакомился с Анатолем Имерманисом как с поэтом, и я думаю, что его детективы не выдержали проверку временем. Стихи сейчас выглядят безусловно лучше. Но это просто вопрос первого знакомства.
– Считаете ли вы, что он великий недооценённый поэт?
– Я, конечно, я не литературовед,
Фильм не о гении, а о важном художнике своего времени, которого время отодвинуло на второй план
но всё же отвечу: честно говоря, я не считаю его гением. Но он был хорош в своё время. Он важен для истории латышской литературы, потому что в 60-х и 70-х годах пришло новое поколение латышских поэтов, а всё, что было написано раньше, забыли. Именно это меня заинтересовало: снять фильм не о гении, а о важном художнике своего времени, которого время отодвинуло на второй план.
– Он ведь писал стихи на трёх языках: латышском, русском и немецком…
– Он был из еврейской семьи из Лиепаи, и, помимо идиша, его языком повседневного общения в детстве был немецкий. Во время первой Латвийской республики он писал на немецком. А потом на латышском и русском, и некоторые латышские писатели говорили, что качество его стихов на всех языках одинаковое. Как и языковые навыки.
– Александр Заполь, который составил антологию латышско-русской поэзии, появляется в вашем фильме и ведет расследование, словно сыщик в детективных романах Имерманиса.
– Да, и мне было интересно собрать все эти детали воедино и просто наблюдать, как разворачивается документальная история. Именно поэтому я выбрал на эту роль Александра Заполя, который публикует стихи под псевдонимом Семён Ханин. Я не хотел, чтобы эту роль играл актер, похожий на стереотипного сыщика. Я выбрал поэта, понимающего мой замысел, и, конечно же, тот фактор, что он составил эту антологию и провел обширные исследования, стал решающим.
– Что в вашем фильме реально, а что сконструировано? Например, сцена, когда урну с прахом Имерманиса находят на чердаке дома писателей?
– Честно говоря, это самая документальная сцена фильма.
– А я был уверен, что это вымысел!
– Нет-нет, мы отправились туда, где, по словам старых писателей, скорее всего находилась урна с прахом. Ничего не обнаружили и решили, раз уж мы там, просто снять, как Александр Заполь ищет урну и не находит, потому что эту сцену тоже можно было использовать в документальном фильме. Но потом вы увидели, что произошло прямо во время съемок. Я бы сказал, что это самая документальная сцена в моем фильме.
– Имерманис сам в шутку называл себя сексуальным маньяком, и в наше время его поведение вызвало бы шок и обвинения в домогательствах. Например, он предложил журналистке, которая брала у него интервью, раздеться догола. Да и в СССР такие вольности ничуть не поощрялись. Неужели у него не было неприятностей из-за такого поведения?
Он подрывал систему своим интересом к эротике
– Ну, вот этот аспект меня и заинтересовал, – как он в ту пору провоцировал систему. И меня вдохновил латышский поэт Кнутс Скуениекс, который сказал, что в глубоком смысле Анатол Имерманис был диссидентом, потому что он подрывал систему не политическими заявлениями или участием в демонстрациях, а своим интересом к эротике и публичными провокационными разговорами о сексе. Это и было свободомыслием. Кто-то может назвать его поведение ненормальным, и, возможно, так и есть, но всё же нужно учесть, что все это происходило в безнравственной системе. И вот так в безнравственной системе выглядело свободомыслие. Но в наши дни, конечно, его бы сразу же "отменили", а, может быть, у него возникли бы более серьезные проблемы. Хотя вряд ли сейчас он бы так себя вёл. Я думаю, что в ту пору это было своего рода ролью, которую он выбрал. Это, конечно, не главная тема фильма, но меня заинтересовало, что с помощью эротики можно бороться с системой. В этом есть что-то парадоксальное и интересное.
– А главная идея фильма – ностальгия по времени, которое никогда не вернется? По легкомысленному Парижу, которого больше не существует?
Мечты могут сбыться даже после смерти
– То, что вы описали, вероятно, отражает определенную сторону моей личности, потому что я часто слышу подобное в откликах журналистов и кинокритиков на мои фильмы. Я не думаю, что у фильма обязан быть главный посыл, но, если он есть, то он состоит в том, что мечты могут сбыться даже после смерти. Я определенно не испытываю ностальгии по Советскому Союзу, ни в коем случае. Мой фильм о свободе мысли в системе запретов. Не о ностальгии, хотя она и чувствуется, возможно, благодаря архивным съемкам или музыке, но о том, что можно стать сильнее смерти.
– Я имел в виду, конечно, не ностальгию по Советскому Союзу, а по эпохе до политкорректности.
– Может быть. В фильме говорят, что, вероятно, Париж, о котором мечтал Имерманис, никогда не существовал. И я думаю, это правда. Была такая советская шутка: "увидеть Париж и умереть". И когда я представлял свой проект на Baltic Sea Docs, было очень интересно, как его воспринимала международная аудитория и люди из стран, когда-то входивших в СССР. Например, один немецкий кинокритик спросил: "Зачем романтизировать проституцию и подобные вещи?" А украинский кинорежиссер сказал, что западная аудитория может воспринимать это именно так, но Париж и квартал красных фонарей для советского писателя символизировали свободу. Проституция существовала и в Советском Союзе. Не нужно было ехать в Париж, чтобы найти проститутку.
В программе "Крупным планом" хозяйничал Танатос, и далеко не все фильмы были такими игривыми, как "Завещание". В основном, документальные ленты, выходящие в прокат сейчас, задумывались в эпоху ковида. Например, "Скачка со смертью" Нины Форсман и Сакари Сууронена – финские режиссеры говорят, что ковид привлек их внимание к болезни, которая пугала людей в прошлом веке – туберкулезу.
В семьях режиссеров тоже были больные туберкулезом, но говорить об этом даже в близком кругу считалось неприличным, недуга стеснялись, а заболевших зачастую воспринимали как прокаженных. Сохранились рассказы пациентов и учебные фильмы, снятые в клиниках – туберкулез пытались лечить при помощи удаления одного легкого, и страшные шрамы на спине, напоминавшие об этой жуткой операции, приходилось скрывать, чтобы не шокировать публику на пляжах. Один из санаториев был построен по проекту Алваро Аалто, и в его белоснежных коридорах возникали любовные романы между отверженными.
Пандемия ковида оставила свой отпечаток и на мрачном фильме "Летопись". Мартин Коллар пытался запечатлеть абсурдный мир страшного сна, где прохожие неизвестно зачем носят маски, солдаты на учениях штурмуют дом, мясники ударами тока убивают свиней, чиновники готовятся выступить в чистом поле перед хлеборобами. Вроде бы в этих ритуалах, словно перенесенных в реальный мир из фантазий Роя Андерссона, нет ничего непостижимого, но гирлянды безмолвных живых картин кажутся хроникой инопланетной жизни. Мартин Коллар надевал желтый жилет и изображал рабочего, чтобы снимать бредовую повседневность, не привлекая внимания. Фильм начинается с выстрела охотника в мрачном зимнем лесу, то есть со сцены гибели, но в финале, как надеется режиссер, можно угадать намек на возможный триумф жизни.
Герою фильма Эмилии Корню и Шарлотты Настази "Дорога 190" не на что надеяться – он приговорен к смерти в Техасе и представляет, как его повезут на казнь. Мы знакомимся с людьми, живущими возле "дороги смерти" и восьми тюрем, расположенных поблизости. Несмотря на это безрадостное соседство, обыватели танцуют, лопают бургеры и покупают оружие – чуть ли не у каждого имеется арсенал. Роберт Крамер снимал подобный мир в "Трассе №1", но он замечал красоту провинциальной Америки, а у "Дороги 190" никакой красоты нет.
Зрителям фильма Каримы Саиди "Наблюдающие" предстоит провести 90 минут на кладбище – единственном мультиконфессиональном в Брюсселе. Здесь хоронят мусульман, иудеев, православных по их обрядам (например, без гробов). Скорбящие рассказывают о своих утратах, мы видим работу могильщиков и слышим исповедь директора кладбища, довольного своим предприятием, и оно в самом деле пользуется успехом.
Павел Кузуйок, австрийский режиссер, уроженец Молдовы, в фильме "Зеленый свет" наблюдает за жизнью врача, который в буквальном смысле отправляет на тот свет. Немецкий психиатр Йохан Шпиттлер навещает людей, мечтающих умереть (как правило тяжелобольных или просто уставших от жизни), и, если они соответствуют критериям, определенным законом, помогает им совершить самоубийство, выдавая смертоносные порошки. Несмотря на то, что эвтаназия в Германии разрешена, а Шпиттлеру за 80, в 2024 году его арестовали и приговорили к трем годам лишения свободы, обвинив в том, что он помог покончить с собой шизофренику, не отвечающему за свои действия. Сторонники Шпиттлера и режиссер фильма считают его своего рода мучеником за идею.
Несколько лет назад Павел Кузуйок снимал в России, героями его фильма "Космосапиенс" были астрофизики, изучающие тайны черных дыр. Я спросил режиссера, не вступают ли два фильма в противоречие: первый был о людях, у которых имелась цель, второй – о том, что никакого смысла в жизни нет. Павел Кузуйок со мной не согласился:
"Доктор Шпиттлер видит определённый смысл в том, что он делает. Он во что-то верит, он что-то ищет. Но если говорить о его клиентах, то тут вы правы. Но я не вижу противоречия, сама жизнь – это противоречие. Имеет ли смысл поиск сигналов внеземного разума и событий во Вселенной, произошедших три-пять миллионов лет назад? Многие могут сказать, что и это абсурд".
"Мы выросли в отсветах на пепелище". Сборники "Год поэзии"
За четыре года войны в Киеве вышли четыре русскоязычных сборника "Год поэзии". Их авторы живут в разных странах, пишут на русском языке и солидарны с Украиной. Кто эти люди? Как менялись настроения сборника и что будет дальше?
На вопросы Радио Свобода отвечает Виктор Фет, поэт, переводчик, составитель поэтических антологий, профессор биологии Университета Маршалла в Западной Виргинии.
– Благодаря вашей энергии и опыту свет увидел "Год поэзии". Откуда идея?
– Мне эта сфера знакома, потому что я уже давно участвую в разных проектах писателя, поэта, издателя Владимира Батшева. Он почти три десятка лет редактирует ежемесячный журнал "Литературный европеец", а с 2004 года – еще и ежеквартальный журнал "Мосты". Эти русскоязычные издания выходят в Германии на деньги подписчиков и рассылаются по всему миру. До российского вторжения в Украину я четыре года помогал Батшеву составлять ежегодник "День русской зарубежной поэзии". И сразу после трагического 24 февраля у меня возникла идея издания поэтического сборника в Киеве – как выражение солидарности с Украиной.
– Как выбирали издательство?
Примерно четверть авторов – украинские поэты, пишущие по-русски
– "Год поэзии" выходит в издательстве "Друкарський двір Олега Федорова". С 2002 года эта организация выпустила более тысячи наименований книг как по-украински, так и по-русски, более пяти миллионов журналов. Сотрудничать с Олегом Федоровым – честь для меня. За четыре года мы издали четыре полновесных тома. Обложки наших книг – красивые и полные трагизма – создает киевский художник Николай Сологуб.
– Стихотворения главным образом о войне?
– Не только. Нам важно дать срез, спектр того, что чувствуют и пишут сегодня русскоязычные авторы в разных странах. Есть и темы, которые мне видятся неуместными, как говорится, не по сезону, например, лёгкий юмор.
–В современной русской литературе мат катается как сыр в масле. А на страницах "Года поэзии"?
– Я не беру тексты, насыщенные обсценной лексикой.
– Как отбираются произведения и авторы?
– Составление и отбор лежат на мне – приглашаю тех, кого знаю, и кого мне рекомендуют. В каждом сборнике около шестисот страниц и ста авторов – по четыре-пять страниц на каждого. Примерно четверть авторов – украинские поэты, пишущие по-русски. Их приглашает издатель. Они живут в Киеве, Харькове, Одессе, Запорожье, Житомире, Могилеве-Подольском, других украинских городах. Остальной объем книги отдан поэтам, пишущим по-русски в диаспоре: Европе, США, Канаде, Израиле, Новой Зеландии. Участвуют авторы многих поколений – от давних эмигрантов, уехавших из СССР еще в 1970-1980-х, до беженцев 2022 года, покинувших независимую Украину после начала полномасштабной российской агрессии.
Важно зафиксировать спектр и срез поэтических текстов сопротивления, рождающихся во время войны
Среди особенностей книги – мы не даём биографических сведений об авторах, только имена и страны проживания. Пусть читатель судит по текстам, а не регалиям. Имена украинских поэтов, пишущих по-русски, знакомы многим, назову несколько: Андрей Костинский, Каринэ Арутюнова, Сергей Шелковый, Денис Голубицкий, Инна Квасивка (Куценко), Александр Ратнер, Дмитрий Близнюк и другие. Некоторые из них сейчас находятся в Европе, например, Борис Херсонский, Ирина Евса, Ирина Карпинос. А замечательный поэт Палад (Павел Рыцарь) сражается уже четыре года в рядах ВСУ.
Сильная группа голосов из Израиля – как давние репатрианты (Ольга Агур, Дина Меерсон, Вадим Гройсман, Борис Камянов, Дина Березовская и другие) так и недавние беженцы из Украины (Виктория Николаева). Свой опыт добавляют и эмигранты, много лет живущие как в Европе (Ирина Юрчук, Эмилия Песочина, Ольга Зверева, Нина Гейдэ, Виктор Каган, Виталий Амурский и другие), так и за океаном – Галина Ицкович, Дмитрий Бобышев, Саша Немировский, Анна Гальберштадт, Марина Генчикмахер, Давид Поташников и другие. Многие нераздельно связаны с Украиной своими корнями и биографией.
Согласно правилам военного времени, в книгу не входят авторы из России и Беларуси. Антивоенная поэзия, создаваемая сейчас в России – это предмет отдельного обсуждения и архивирования.
– А для прозаиков есть страницы у "Года поэзии"?
– Мы включаем критические очерки и статьи о поэзии. В каждом выпуске по традиции есть рецензия на сборник предыдущего года, среди них – обзоры Анатолия Либермана (США) и Берты Фраш (Германия). А в прошлом году поместили статью о поэзии искусственного интеллекта. Михаил Эпштейн (США) написал её в соавторстве с ИИ. Стихи ИИ под именем "Клод Опусов" тоже вошли в книгу. Мы помещали очерки и о других литературных проектах. Так международный проект "Копилка" собирает и переводит на английский и французский поэзию военных лет. А поэт Николай Лобанов с 2012 года издает в Киеве сборник "Artelen", уже вышло 17 выпусков на русском и несколько на украинском.
Раздел "In Memoriam" посвящен памяти ушедших поэтов, он включает подборки стихов и очерки об авторах. Есть материалы памяти Василя Дробота, Виктора Шендрика, Бахыта Кенжеева, Аркадия Штыпеля, Александра Верника; замечательного мастера хайку, философа из Сум, Сергея Курбатова (1971-2023). В последнем томе – Ирина Мудрова (1967–2024), погибшая в Харькове под ударом российских ракет, и молодой поэт Влад Лоза (1999–2024), отдавший жизнь за Украину в рядах её Военно-морских сил.
– Менялся альманах со временем? Какие главные настроения?
Нередко поэзия насыщена проклятиями, яростью, болью и гневом
– За годы войны изменились и авторы, и тексты. Некоторые поэты старшего поколения, увы, ушли из жизни. Другие замолчали, не в силах далее писать по-русски. Ушли случайные темы. При этом стихов пишется много, и мы перестали публиковать ряд, на наш взгляд, необязательных текстов, например, переводы на русский язык. У многих авторов нынче так много замечательных стихов, что трудно выбрать. Нередко поэзия насыщена проклятиями, яростью, болью и гневом. Появляется то самое презрение к врагу, о котором писал Лев Толстой в "Хаджи-Мурате". Меньше стало риторики в стиле Второй мировой – её язык узурпирован агрессором. Возникают новые средства фиксации ужаса. Часто невозможно читать стихотворения без слёз.
И, конечно, иссякли тексты, сожалеющие о том, как разошлись судьбы "братских народов", об "общем советском прошлом", о "братоубийственной" войне, о будущем примирении в стиле "и это пройдёт". Не пройдёт и не забудется.
– Каким будет новый "Год поэзии"?
– Наши книги выходят к Новому году. Работа над будущим сборником уже началась. Мне постоянно говорят, что наш "Год поэзии" поддерживает людей в страшное военное время. Думаю, важно зафиксировать спектр и срез поэтических текстов сопротивления, рождающихся во время войны, и представить их в том числе на двух языках. Поэтому мы собираемся впервые включить в сборник тексты на украинском языке. В том числе переводы на украинский современных русскоязычных авторов Украины, как это сделала поэт и переводчик Ирина Юрчук в книге "Надземний перехiд", которая вышла в прошлом году в том же киевском издательстве Олега Федорова.
– Где найти "Год поэзии"?
Мы стремимся запечатлеть память трагических военных лет
– Электронный вариант "Года поэзии" рассылается бесплатно: пишите мне на адрес vfet2013@gmail.com. Бумажная книга имеет ограниченный тираж и распространяется по предзаказу, в основном её заказывают авторы. Остальной тираж продаётся в Киеве. Конечно, есть и другие антологии поэзии, и подобные сайты в интернете. Но вдумайтесь: четыре года подряд во время войны России против Украины в Киеве выходит русскоязычный поэтический сборник. Мы стремимся запечатлеть память трагических военных лет. И я убежден, что наша книга служит объединению людей на стороне Украины.
Важно и то, что наши стихи звучат на "языке врага", ведь русский язык – родной для всех авторов, включая и меня самого. Мы можем перестать писать на нём – как многие и сделали в отчаянии, и об этом в нашем томе за 2024 трагическая статья Андрея Грицмана "Отказ от стихов". Но можем использовать его и как инструмент – оружие против "русского мира", рашизма. Это непросто, потому что ментально наш язык оказывает сопротивление, он прошёл жёсткий отбор на архаику, инфантилизм, лагерную речь. Об этом убедительно и подробно пишет, в частности, Екатерина Марголис.
– В стихотворении "Нет слов" вы обращаетесь к Пушкину:
Нет слов. Твоё наследие ушло
в песок азовский. Царское Село
разгромлено. Фонтан в Крыму истёк.
Язык твой, то есть наш - анчарный сок
из конусов стеклянных и томатных,
как кровь из книжки о победах ратных
от стен Тьмутаракани до Полтавы.
Но вышел срок - и нет твоей державы.
Ирина Юрчук переводит это на украинский как "Брак слів":
Бракує слів. Твій спадок перетік
в пісок азовський. Царськосельський тік
розтрощений. Фонтан із Криму втік.
Язик твій, тобто наш - анчарний сік
із конусів скляних струмки томатні,
це кров із книжки про звитяги ратні
від стін Тмуторокані до Полтави.
Час сплив – твоєї вже нема держави.
Действительно нет слов?
– Они кончаются. Стихи, конечно, пишутся, но в общем-то говорить по-русски почти не о чем и нечем. На мой взгляд – и я вижу этот ландшафт и в пределах наших сборников – язык предков стремительно сужается.
Русская культура уже давно утратила свое духовное наполнение
Его авторитет скомпрометирован. Ведь слишком многое в нём всегда, от Державина до Павла Когана, было завязано на войну, славу оружия, гром побед, где "голос единицы меньше писка", гибель за мифическую Гренаду в степях Украины, "чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя".
Как и карикатурная попытка возродить православие стала очередной кирилловщиной – так и безумное победобесие фюрера-унд-фолька окончательно разъело прогнившие скрепы.
Поэтому мне кажется, что русская культура уже давно утратила свое духовное наполнение, свой активный потенциал, и лучшие ее черты и тексты, всё, что мы любили и ценили, от Чехова до Стругацких, от Баратынского до Окуджавы ушли в историю. Препирательства первой волны эмиграции столетней давности для нас абсолютно актуальны, а значит, у нас и нет других слов. Даже лучшие имена – Блок, Мандельштам – это "свет мёртвых звёзд". Мы и выросли в его отсветах на пепелище, в плясках на костях. Нельзя свести историю к анекдотам, к Ильфу и Петрову, а мы росли на них в наше застойное время, закрыв глаза. Нельзя полвека подряд смотреть "Иронию судьбы" под водку, селедку под шубой и оливье, и прикидываться, что это славная традиция. А теперь настал кровавый капустник, ганьба, брак слiв.
– У украинского русскоязычного поэта Александра Кабанова есть образ поэта, который "меж двух языков огня". Что это значит для вас?
– В Украине – особая ситуация. Скорее всего, русский язык, наследие империи, закономерно уйдёт из независимой Украины, как уходит из стран Балтии и Закавказья. Я согласен с Ириной Берлянд, что русский должен занять в Украине статус иностранного. В этом утверждении уже нет парадокса. Но потребуется время, смена поколений. А пока те, кто вырос, и особенно те, кто пишет на русском в Украине, находятся именно в ситуации, описанной Кабановым. Нас привела сюда история, прежде всего агрессивная, колониальная российская история. А теперь военные преступления многих носителей русского языка по сути "обнуляют" развитие русской культуры. Остальное сделает время.
– Но ведь русскоязычные авторы продолжают свое творчество в России и за рубежом.
Издыхающий "русский мир" уже уничтожил себя, это аутоиммунный процесс
– Конечно, потому что жизнь продолжается. Однако, подчеркну, что поэзия – особая материя, полусознательная, может быть, как живопись или музыка. Мне кажется, что она гораздо сильнее прозы укоренена в подсознании, откуда стихотворения всплывают на том языке, который сами и выбирают – если выбор есть. Что до меня, то тут выбора нет: я пишу стихи только по-русски и уже четыре года практически ежедневно. И свои книги я тоже издаю в Киеве.
– Время словно зависло, каждый день войны – 24 февраля.
– Мы находимся не просто в очередном периоде безвременья, заморозки. Я думаю, что циклическая модель, к которой с надеждой многие обращаются, сломана, и наша история – не по Фукуяме, а по Салтыкову-Щедрину – "прекратила течение свое". Я покинул СССР в 1988 году. И мне, как давнему эмигранту, наблюдающему историю русскоязычного мира издали почти 40 лет, представляется, что она практически завершена. Мировая война доламывает её. Хотелось бы, чтобы произошло покаяние… К сожалению, я не вижу предпосылок для этого. Издыхающий "русский мир" уже уничтожил себя, это аутоиммунный процесс. Не исключено, что он унесёт с собой и сам русский язык.
– Русский язык ожидает судьба мертвой латыни?
– Думаю, что нет – гораздо хуже. Судьба латыни намного удачнее, от Рима по свету разбрелись новые романские языки, латынь превратилась в них, как динозавры в птиц – это эволюция. Пример ещё другой судьбы – возрождение иврита энтузиастами. Русский, на котором сейчас в России разговаривают, не тот язык, на котором даже мы сейчас говорим или пишем. В постсоветском мире какое-то время русский остается и останется языком формального общения, но мобилизация, эмиграция и демография делают свое дело, и лет за сорок, считая в традиционной Моисеевой шкале, "месту сему быть пусту".
– Однако военные преступления немецкоязычных нацистов не прервали передачу немецкого языка от поколения поколению. Так почему русский умрет?
Опустынивание этой цивилизации, культуры, а с нею и языка зашли уже далеко
– С моей точки зрения, дело в биологии, в сроках отбора. Ведь немецкий кошмар длился менее одного поколения. И промывка мозгов, и пропаганда, и поражение, и оккупация, и покаяние, – всё уложилось в 20-25 лет. Это очень быстро. А нынешний кошмар с российской, русскоязычной, русской культурой длится более 100 лет, даже если считать только с 1917 года. Память уходит, искажается. Истребление и селекция культуры привели к обществу, которое уже не починить, оно рассыпется, исчезнет. Думаю, уже то, о чём мы сейчас говорим и пишем, миллионам людей на российской территории непонятно, как варварам были непонятны звуки Катулла, но он по крайней мере сохранился в переводах.
Динамика такова, что за последние 3-4 года даже разные концепции "российской оппозиции" об остановке войны и возможности относительно устойчивого мира с Россией исчезли. Очевидно, что без сокрушающего военного поражения российского государства, чтобы гидра не могла восстановиться, покаяния не будет. Но ведь войны длились в истории по сто лет и больше, затухая и разгораясь. Моя бабушка-одесситка говорила о своей юности до 1914 года "мирное время"… потом мирного времени для нее уже и не было.
– А как же поэзия сопротивления?
– Иногда мне говорят: "Вы и ваши авторы делаете важное дело, спасая наш русский язык от позора". Это лестно слышать. Но сам я скорее пессимист (или реалист), признаюсь, не думаю, что это возможно. Вина, несостоятельность, растление, опустынивание этой цивилизации, культуры, а с нею и языка, по-видимому, зашли уже так далеко, что вряд ли речь идёт о спасении. Но мы можем присоединить наши голоса к позиции ответственности и покаяния, избавления от личного позора, соучастия в молчании, заявить нашу позицию перед исчезновением этой культуры.
– В таком случае кто будет читать "Год поэзии" через сорок Моисеевых лет?
– Кто ж знает? В рецензии на наш том 2024 года Анатолий Либерман писал: "В такие годы естественно думать о будущем, но пророки всех веков прозревали только катастрофы". Хорошие поэты – те же пророки, может быть что-то из наших текстов и уцелеет в составе новых кодексов.
Наш язык – сложный, неровный сплав за очень короткий исторический период, всего-то двести с небольшим лет. Возможно, массив русской поэзии от Пушкина до Блока и Окуджавы будут изучать аспиранты где-то в университетах Киева, Авалона или Атлантиды. Для них, надеюсь, эти и другие важные тексты и будут храниться в кремниевой памяти, в монастырях-катакомбах планетарного интеллекта.
Алая лодка вампира. Лучшие фильмы кинофестиваля в Берлине
В 1985 году американский фотограф Эдвард Серотта приехал в Румынию, чтобы запечатлеть достижения социалистического хозяйства. Но увиденное ему не понравилось. Нищета, дефицит самого необходимого и тотальная слежка — Серотта заметил, что за ним постоянно следует машина, хотя дороги из-за нехватки бензина были пустыми. Фотограф не ошибся, за каждым его шагом наблюдали, и в досье Секуритате набралось 300 страниц со сделанными скрытой камерой снимками и описаниями всего, что интересовало любопытного иностранца.
Новый фильм Раду Жуде (название можно перевести как "Наблюдение за наблюдающим") поделен на две части. В первой части мы слышим рассказ Серроты, проиллюстрированный его фотографиями, во второй знакомимся с документами из архива спецслужбы. Сопоставление двух вариантов одной истории порождает великолепный комический эффект.
"Наблюдение за наблюдающим" — своего рода постскриптум к документальной ленте "Отправление поездов" (2020) о погроме 1941 года в Яссах. Оба фильма Жуде снимал вместе с историком Адрианом Чофлынкэ, а Серрота фотографировал мемориал, напоминающий о жертвах погрома, и — к недовольству Секуритате — запечатлел жизнь еврейской общины.
Виртуозный 22-минутный фильм затерялся в бездонном мешке 76-го Берлинского кинофестиваля и не был замечен, хотя многие считают Жуде лучшим европейским режиссером. Пять лет назад ему достался "Золотой медведь", но теперь другие времена — руководитель Берлинале Триша Таттл решила сделать ставку на дебютантов или малоизвестных режиссеров, и появление имени Жуде в фестивальном каталоге — своего рода аномалия.
Район Потсдамер-плац, где находится штаб-квартира фестиваля, удручающе быстро меняется и неудачно усовершенствуется. Недавно закрылся кинотеатр "Арсенал", воспитавший не одно поколение синефилов. Вскоре его собираются возродить в Веддинге, пока же пустующее здание киноархива кажется символом перемен, которые переживает фестиваль. 2026-й не назовешь выдающимся годом для Берлинале — слишком много посредственных картин, которые прежний художественный руководитель, Карло Шатриан, вряд ли допустил бы в конкурсную программу.
Пришлось наблюдать парад неудач: заурядный и невнятный опыт аниме ("Новая заря"), утомительную мыльную оперу ("Все мы незнакомцы"), а фильм Корнеля Мундруцо "У моря", спродюсированный Александром Роднянским, оказался претенциозной мелодрамой, словно пьесу Теннесси Уильямса о страдающей от алкоголизма и творческого бесплодия женщине переписала Оксана Робски.
Друг погиб в автокатастрофе, любовница бросилась под поезд, брат застрелился
Награду за лучшую режиссуру получил англичанин Грант Джи. В 2012 году он сделал небанальный фильм о писателе В. Г. Зебальде, но его нынешнюю попытку рассказать о мучениях гениального музыканта в фильме "Все тащатся от Билла Эванса" вряд ли можно назвать большой удачей. Эванс пережил несколько ударов судьбы — ближайший друг погиб в автокатастрофе, любовница бросилась под поезд, брат застрелился, но кажется, что в фильме все эти несчастья упомянуты только ради того, чтобы показать, как героин (пристрастие к нему в конце концов сгубило музыканта) способен живописно дарить краткосрочное забвение.
Драма Маркуса Шляйнцера "Роза" возглавила рейтинг кинокритиков Screen International, а Сандра Хюллер получила главный актерский приз фестиваля. Роза выдает себя за мужчину и делает это весьма успешно — так, что даже ее жена поначалу ничего не подозревает. Дело происходит во время Тридцатилетней войны, и в деревне, где поселилась Роза, ее считают смелым солдатом. Удастся ли ей сохранить свою тайну? Мы видим груды черепов и костей и вряд ли можем предположить, что история завершится хэппи-эндом. Дебютный фильм Шляйнцера "Михаэль" (2011) о жизни наглого педофила был изобретательней.
Юноша с лиловым шрамом на лице жадно обгладывает жареную курицу
Награду за художественный вклад получили создатели документальной ленты "Йо". Режиссер Анна Фитч рассказывает о дружбе с эксцентричной пожилой дамой, которая презирала буржуазное лицемерие, сотрудничала с Жаном Тингели, а, отведав ЛСД в Калифорнии, открыла для себя новые измерения вселенной, рассталась с мужем и завела юного любовника. Красота и остроумие Йо очаровывают, но фильм портит нескромность авторки, слишком много рассказывающей о себе.
Поклонники Ангелы Шанелек ожидали премьеры ее фильма "Моя жена плачет" и не были разочарованы. Это безупречная берлинская история с пейзажами вечной стройки и верзилой-крановщиком. Рассказом об автокатастрофе жена доводит мужа до приступа мучительной головной боли. Не ждите тривиальной семейной драмы! Шанелек игнорирует заскорузлые правила построения сюжета, подчеркнуто театральные диалоги становятся все более неправдоподобными, словно в пьесе Ионеско, а заодно расползается и визуальный ряд. Финал заменяет гирлянда непостижимых сцен, объединенных разве что завораживающей красотой — женщина в красно-белом платье живописно раскинулась на мшистом камне, а неизвестно откуда взявшийся юноша с лиловым шрамом на лице, словно оставленным ударом сабли, жадно обгладывает жареную курицу.
В заполненных водой туннелях мы встречаем бессмертную вампиршу
Такое кино, конечно, не может пользоваться кассовым успехом. А вот новое произведение Ульрике Оттингер "Кровавая графиня" наверняка будет собирать полные залы, тем более что главную роль сыграла неувядающая Изабель Юппер, а диалоги сочинила лауреат Нобелевской премии Эльфрида Елинек. Такое впечатление, что у этой легкомысленной вампирской комедии есть коммерческая сверхзадача — рекламировать макаберные достопримечательности Вены, вроде Башни дураков (бывшего сумасшедшего дома, а ныне патологоанатомического музея), зловещей императорской усыпальницы и подземелий, в которых при Гитлере собирали бомбардировщики. В этих заполненных водой туннелях мы и встречаем бессмертную вампиршу Елизавету Батори — она плывет на лодке, изысканно задрапированной кровавой тканью.
Плох тот кинофестиваль, на котором не случилось ни одного скандала. В этом году конфликт произошёл в самом начале, на скучнейшей пресс-конференции жюри главного конкурса. Его председатель, почтенный режиссёр Вим Вендерс, уклончиво ответил на вопрос журналиста о ситуации на Ближнем Востоке и поддержке Израиля правительством ФРГ. Вендерс заметил, что кинематографу не следует напрямую заниматься политикой. Эти слова подхватили журналисты, раздули до невозможности, а писательница Арундати Рой, поддерживающая Палестину, в знак протеста покинула Берлин. Трише Таттл пришлось делать специальное заявление перед церемонией вручения наград ("Золотого медведя" получил вполне "политический" фильм — о репрессиях в Турции), но сторонников Палестины это не удовлетворило. Наперекор Вендерсу политика проникла даже в авангардистский опус о скончавшемся в 1990 году афроамериканском композиторе Джулиусе Истмене. На экране на секунду появляется палестинский флаг, и в зале раздаются бурные аплодисменты.
Мосты порождают размышления о том, почему люди хотят с них броситься
Джеймс Беннинг, комментируя свой фильм "Восемь мостов" (живые открытки, предоставляющие зрителю возможность по 10 минут разглядывать "Золотые ворота" и другие достопримечательности) объяснял зрителям, что и здесь кроется политика, потому что один мост можно назвать символом сверхпотребления, другой был свидетелем демонстрации за расовое равноправие, и вообще мосты порождают размышления о том, почему люди хотят с них броситься.
Еще один парадоксально-политический фильм — "Имена" (режиссер Нурит Авив). 13 человек рассказывают о своих необычных именах, и в эти домашние истории вплетены великие драмы — Холокост, переворот в Иране, крах СССР и колониальных империй. Оригинальный, остроумный и завораживающий эксперимент, в очередной раз доказывающий, что можно снимать замечательное кино без всякого бюджета.
Парадокс: война в Европе не вызывает столь бурного интереса, как конфликт в Газе. На Берлинале был показан только один документальный фильм об Украине — "Следы" Алисы Коваленко и Марыси Никитюк. Героиня — Ирина Довгань, которую в 2014 году задержали и пытали в Донецке, обвинив в проукраинских симпатиях. Ирина основала общественную организацию, помогающую женщинам, ставшим жертвам насилия во время войны, и мы слышим страшные рассказы ее активисток. "Следы" получили одну из премий зрительских симпатий в секции "Панорама".
Релоканты вздыхают, валяются на лужайках, тоскуют по заснеженной родине
Патрик Шиа, известный фильмами о хореографии Жизель Вьен и мужской проституции среди болгарских цыган, заинтересовался судьбами российских релокантов. Герои его документального фильма "Русская зима" страдают в Париже от непонимания, но при этом ведут себя как модели Баленсиаги, заламывают руки, вздыхают, валяются на лужайках, тоскуют по заснеженной родине, лениво учат французский и жалуются на то, что их не любят так, как они того заслуживают. Разительный контраст с той настоящей войной, которая запечатлена в "Следах".
Гендерное равноправие всегда было одной из важнейших тем Берлинале, и успех "Розы" тому свидетельство. В этом году исполнилось 40 лет премии "Тедди", которую вручают фильмам на ЛГБТ-тематику, и пышную юбилейную программу открыла снятая в 1985 году экспериментальная БДСМ-драма "Совращение: жестокая женщина". Как ни странно, этот фильм, вдохновленный сочинениями Леопольда Захер-Мазоха, оказался созвучен животрепещущей теме последних дней, и Моника Тройт, которая работала над ним вместе с Элфи Микеш, говорила, что дело Эпштейна демонстрирует живучесть возмутительной практики отношения к женщине, как к объекту. В утопическом мире "Совращения" все наоборот, женщины повелевают податливыми мужчинами (одного из них играет Удо Кир). В 1985 году, когда этот фильм показали на Берлинале, зрители негодовали. Сменилось несколько эпох, и то, что некогда возмущало публику (например, вид интеллектуала Петера Вайбеля, в припадке самоуничижения лижущего брусчатку в гамбургском порту) кажется очаровательным.
Паломники ползают по тонкому льду в поисках града Китежа
А вот полюбить брутальную квир-драму "Принц в аду" (1993) публика и сегодня, судя по отсутствию традиционных аплодисментов после сеанса, не в состоянии. Новый арт-директор Немецкой синематеки Хелен Герритсен включила непослушного "Принца" в ретроспективную программу "Утонувшие в 90-х". Портрет безумного и революционного десятилетия создавали фильмы знаменитые ("Германия девять-ноль" Годара, "Двойная жизнь Вероники" Кесьлевского) и полузабытые ("Тито среди сербов во второй раз" Жилника, "Горилла купается в полдень" Макавеева), а честь рассказать о постсоветской России выпала Вернеру Херцогу. Он сейчас снимает на Азорских островах и прислал в Берлин видеооткрытку, предваряющую фильм "Колокола из глубины" (1993), восхитительное эссе о "вере и предрассудках" с ритуалами Алана Чумака, свиньей, в которую вселился бес, горловым пением и паломниками, ползающими по тонкому льду в поисках града Китежа.
Самым удивительным событием Берлинале стал киноконцерт, сопровождавший премьеру отреставрированной версии психоаналитической драмы Георга Вильгельма Пабста "Тайны души", снятой ровно сто лет назад и считающейся первым сюрреалистическим опытом в истории немецкого кинематографа.
Оркестр исполнил сочинение корейского композитора Йонгбома Ли, причем часть саундтрека создавалась в реальном времени мозговой активностью альтистки, которую определяла система инфракрасных детекторов, измеряющая ее кровообращение. Все эти механизмы мерцали под экраном, а на нем спятивший химик рассказывал психоаналитику (мхатовский актер-эмигрант Поликарп Павлов) о своем необъяснимом желании убить любимую жену и страхе перед колюще-режущими предметами. Фильм снимался с целью популяризировать теории Фрейда, но никакой Фрейд не мог вообразить, что мозговое кровообращение способно породить не только фобии и ночные кошмары, но и пленительные звуки.
Между депрессией и ПТСР. Графическая новелла Саши Скочиленко
Художница и музыкант Саша Скочиленко в 2022 году была обвинена в том, что разместила в петербургском супермаркете пять ценников с антивоенными текстами. Команда следователей, экспертов и прокуроров на протяжении двух лет в 17 томах дела доказывала, что пять бумажек – серьезная угроза национальной безопасности и проявление вражды к российской армии. Саша была приговорена к 7 годам лишения свободы по "закону о фейках", а в августе 2024 года ее вместе с другими политзаключенными освободили по обмену.
Саша живет в Германии. В 2025 году она выпустила автобиографическую книгу "Мой тюремный трип", а теперь работает над циклом графических новелл "Книга о репрессиях". Первый том "Арест" уже вышел, и это тоже автобиография, но в другом жанре, а одним из ее главных антигероев можно назвать посттравматическое стрессовое расстройство.
О ПТСР и о своем комиксе Саша Скочиленко рассказала в программе "Культурный дневник".
– В книге "Мой тюремный трип" вы рассказали историю ареста и заключения. Сейчас представляете ту же историю по-другому. Что добавляет жанр комикса, что он меняет? И что вообще рисунок делает с жизнью?
– Изначально я хотела нарисовать комикс. История с текстом и биографией вышла потому, что был на это запрос. А если есть запрос, то почему бы и нет?
Я хотела запечатлеть лица всех этих людей
А история с комиксом для меня очень личный челлендж, который я себе задала, когда попала в ИВС еще до суда. Как только у меня появились ручки и появилось где рисовать, я начала зарисовывать комикс. Я хотела запечатлеть лица всех этих людей.
Грустно, конечно, что сейчас что-то из этого размылось в памяти и они превратились в серых одноликих силовиков.
Вообще я обычно и рисую комиксы. И меня узнали как автора, когда я в 2014 году нарисовала свой комикс о депрессии.
Мне уже тогда стало ясно, что есть какие-то вещи, которые проще объяснить в комиксе, в столкновении картинки и текста.
Рассказать о том, что там внутри, в застенках, в этом закрытом мире, который очень боится того, что его покажут
Например, нужно показать пространство, как оно выглядит, насколько оно маленькое. Для этого приходится использовать очень много слов. Или как в "Божественной комедии" в одном круге ада Данте видит титанов и описывает, какие они огромные. А потом, когда он добирается до центра и видит Люцифера, он говорит, что нога Люцифера была как столько-то этих титанов. То есть ты сразу представляешь масштаб. Но это надо быть Данте. Мне проще показать картинку.
Нужно огромное предложение, огромный набоковский абзац, чтобы передать ощущение от предмета, ощущение от цвета. А в комиксе можно показать простую картинку, даже, может быть, какие-то стрелочки: тут висела камера, например, чтобы рассказать о том, что там внутри, в застенках, в этом закрытом мире, который очень боится того, что его покажут.
Короче, я за комикс в таких вещах.
Я знаю очень удачные примеры такого рода графических романов на исторические темы. Это "Маус" и "Персеполис". Я ни в коем случае не претендую, что моя графическая новелла будет столь же великой. Просто это жанр, на который я ориентировалась.
– Вы говорили, что у вас в тюрьме изменился стиль рисунка. В чем перемена?
– Очень надеюсь, что я пришла обратно к своему стилю рисунка: по крайней мере, в этой графической новелле. Потому что в тюрьме я уже под конец начала рисовать не так, как хочу, не так, как у меня это из души идет, а так, как бы людям больше понравилось. Более стандартные композиции, более четкие линии и так далее.
Когда я вышла из тюрьмы, мне пришлось заново учиться свободе и непосредственности линии и композиции
Чем проработаннее рисунок, тем, конечно, он приятнее, конвенциональнее, его проще воспринимать. И для меня в тюрьме это было средство выживания. Мне было необходимо, чтобы обо мне знали, чтобы мои картинки смотрели, чтобы их покупали на благотворительных аукционах. И когда я вышла из тюрьмы, мне пришлось заново учиться свободе и непосредственности линии и композиции. Но в некоторых местах, действительно, я очень пыталась это все детализировано сделать.
И, конечно, рука у меня стала тверже с 14-го года. Сейчас я сильные нейролептики не принимаю, поэтому тремора у меня нет. Короче, это был большой челлендж для меня.
Я хотела, чтобы это было как ощущение, как впечатление, немного похоже на пятна Роршаха. Я вот в таком стиле рисую. Так что надеюсь, что не пропало это. Я уже видела нелестные комментарии по поводу композиции рисунка и поняла: да, все хорошо. Потому что в конечном итоге это очень мощное средство. Нарисовать историю своей травмы, большой при ПТСР, как бы вспомнив каждый момент, прокрутив в голове все ощущения, – это человеку может помочь. И не важно, как ты рисуешь. Можно просто палка-палка-огуречик или как гениальная Линор Горалик сделать. И это очень поможет.
Для меня тема ментального здоровья всегда первостепенная. Я ее всегда поднимаю. И сейчас я могу рассказать людям о ПТСР, о том, как его переживаю я, о том, насколько это отличается от того, что часто показывают в фильмах, например.
Может быть, кто-то узнает в этом себя и подумает: нужно к психотерапевту сходить, потому что это очень агрессивное заболевание. И многие люди его получили за эти годы. Но оно очень хорошо поддается лечению. Короче, всем рекомендую, всех вдохновляю рисовать книгу о том страшном, что вы пережили.
Хотя бы короткий комикс – это помогает.
– Вы рассказываете в этом комиксе, что с ПТСР жизнь течет одновременно в двух реальностях. Как это выглядит?
– Это как раз то, о чем я сейчас говорила. Я была удивлена, что это оказалось не совсем похоже на то, как изображают состояние человеческой психики в культуре. Я была к этому подготовлена, я много об этом читала, и все это стало со мной происходить. Хорошо, что я знала, что это панические атаки, я знаю, что надо дышать, надо остановиться.
Меня в кафе угостили очень вкусной едой, и на секунду я вижу вместо этого тюремную баланду в миске
Но то, что меня повергло в шок, это то, что человек вдруг останавливается и видит в голове длинное кино. У каждого это по-разному. У меня просто короткая картинка. Это не галлюцинация, ты не видишь это вместо вещей, которые есть. Это как 25-й кадр, который как будто даже короче. Но тебе же нужно присутствовать прямо здесь и сейчас, принимать какие-то решения, совершать какой-то выбор, а ты при этом где-то еще в другом месте. Ну вот банальный пример: я ем там, меня в кафе угостили очень вкусной едой, и на секунду я вижу вместо этого тюремную баланду в миске.
Мой психотерапевт сказал: хорошо, если это картинка. Иногда это просто приходит в виде нестерпимого ощущения. Поэтому я хотела в этой книге отойти от стандартной репрезентации ПТСР.
– Ваш первый комикс был посвящён депрессии. Депрессия и ПТСР – совершенно разные состояния или есть какие-то пересечения?
– Конечно, это очень разные состояния, но одно может идти рука об руку с другим.
Пришлось примириться с тем, что иногда приходится двигаться меньше, больше себя щадить, меньше брать работы на себя. Я принимаю медикаменты, хожу на терапию, делаю много профилактических вещей. Я умею отделять депрессивное состояние от ПТСР. Но это ни с чем не перепутаешь, это просто очень много того, что тебе мешает. И это не потому, что видишь какие-то картинки, которые тебя пугают.
Ты проживаешь тонну стресса. Каждый день сдаешь экзамен
Посттравматическое стрессовое расстройство – это значит, что за день ты проживаешь тонну стресса. Каждый день сдаешь экзамен. Например, из-за того, что я сидела в маленькой камере два с половиной года, недостаточно было кислорода моему организму, под конец уже синели губы – гипоксия такая. И сейчас я выходила из помещения каждые 15 минут на улицу и заходила обратно, просто чтобы доказать себе, что я это могу.
Ты вздрагиваешь при каких-то резких звуках. Идешь в толпе на вокзале и на долю секунды вместо мужика, который идет куда-нибудь, видишь человека в балаклаве. Или в самолете рядом вдруг видишь на долю секунды человека в балаклаве. Или просто теряешься где-то абсолютно дезориентированная, потому что вокруг столько шума.
Мой мозг два с половиной года находился в огромном напряжении, считывал все сигналы вокруг, потому что что-то могло нести угрозу для меня. И нужно было действовать, нужно было сразу понять, а что мне делать? Где мне проявить силу, а где проявить дипломатию? Поэтому сейчас, когда мозг продолжает находиться в состоянии постоянного напряжения, ты просто устаешь.
А самое стремное – это, конечно, кошмары. Я не знала, что можно видеть кошмары в течение двух с половиной лет. Когда я попала в тюрьму, мне начали сниться кошмары каждую ночь. И до сих пор они мне снятся. Я уже привыкла, в принципе они уже не такие яркие и жесткие. У меня большой прогресс, мне становится легче.
Это агрессивное расстройство. И от него ты очень устаешь.
У меня с девятнадцати лет не было мыслей о смерти. Потому что я тогда выбралась: всё, хочу жить. Но тут в первый раз такое было – после тюрьмы, спустя полгода. Мне не хотелось жить, потому что я очень устала, устала от этого стресса бесконечного и днём, и ночью. Но, слава богу, этот самый острый момент прошёл, мне становится легче.
Есть другое расстройство, которое называется комплексным посттравматическим расстройством. И оно не очень похоже на ПТСР. У меня оно тоже, потому что я пережила насилие в детстве. Но это сложнее, потому что часто человек может даже не помнить, что его травмировало. Просто жить в этом состоянии и не знать, что можно иначе.
Но если ты пытаешься что-то сделать, то реально станет легче. Я ощутила на себе, что это поддаётся лечению.
Прошло всего полтора года, и я чувствую, что у меня уже намного больше сил, мне намного лучше. Ещё впереди несколько томов книги. И сейчас я с оптимизмом смотрю в будущее – относительно своей личной истории.
Первый том "Книги о репрессиях" можно скачать бесплатно вот здесь или здесь.
Магическое путешествие прервано. Книга о шамане Габышеве
В 2024 году вышел документальный фильм "Сказка о шамане". Его авторы, супруги Беата Башкирова и Михаил Башкиров, сопровождали Александра Габышева в его знаменитом походе на Москву. Поход этот, к которому присоединялись сочувствующие, был прерван спецслужбами, а Александра Габышева насильственно поместили в психиатрическую лечебницу. Вот уже пять лет он находится на принудительном лечении.
Михаил Башкиров в 2022 году эмигрировал, живет во Франции, но продолжает следить за судьбой Габышева. В 2026 году в тель-авивском издательстве книжного магазина "Бабель" вышла его книга "Озарения молнии. Правдивая история шамана Александра Габышева, который хотел, но не смог изгнать демона из Кремля".
Михаил Башкиров рассказал о своей книге в программе Радио Свобода "Культурный дневник".
– Читая книгу, я представлял сцены из документального фильма. Был еще спектакль, который вы показывали в Москве – точнее, пытались показывать, потому что его срывали "активисты". Почему история шамана вас вдохновляет столько лет и вы к ней обращаетесь в разных жанрах?
Шаманский мир отображает, как своеобразное зеркало, всю историю страны
– Тут много всего переплелось. У меня был изначально этнографический, антропологический интерес к этой истории, потому что я в тот период активно интересовался шаманами и всем, что с этим связано. В то же время она меня захватывала своей кинематографичностью. Габышев был полноценным героем, и о нем хотелось рассказывать по-разному. В конечном итоге все привело к книге. В книге мне хотелось дать большой контекст – и исторический, и социальный. В фильм, не говоря уже о спектакле, очень сложно все это вместить. И не нужно. А книга – идеальный формат.
– В книге вы рассказываете историю противостояния шаманов и государства. Это важные страницы, и благодаря им я эту историю понял гораздо лучше.
– Это старая история. Ее корни уходят в XVIII век. В разных регионах Сибири отношения государства и шаманов складывались по-разному, в разные периоды ситуация менялась. Была официальная позиция церкви как государственного института, и шаманы были не самыми желательными фигурами с точки зрения церкви. Им приходилось сталкиваться с репрессиями: сжигались бубны, запрещали камлать. Но были и регионы внутри Якутии, где шаманы и у русских, и у местных жителей пользовались авторитетом большим, чем священники.
А что касается советской власти, то эта ситуация ухудшилась, и шаманы очень быстро стали одной из самых репрессируемых групп в Сибири и на Дальнем Востоке. В Якутии, в Бурятии, в Тыве в конце 80-х и начале 90-х произошло возрождение духовных традиций. Но часть традиций была утеряна, часть носителей этих традиций была просто уничтожена. И где-то эти шаманские практики перереконструировались. Естественно, они были подвержены влиянием нового времени. Часто это было связано с таким понятием, как нетрадиционная медицина. Часто это было связано с новейшими веяниями в области психологии. Шаманский мир отображает, как своеобразное зеркало, всю историю страны. И все процессы, которые происходили и в Российской империи, и в Советском Союзе, и в современной России на шаманах сказались.
– Александр Габышев не обладает даром целительства и этого не скрывает. Вы пишете в книге, что многие специалисты относились к нему иронически. Вы участвовали в конференции, на которой обсуждалась его история, и эксперты говорили, что это не настоящий шаманизм. Можно ли называть его шаманом и сравнивать с теми шаманами, которых преследовала советская власть?
Такой персонаж, как Габышев, мог появиться именно в 2019-20 году
– Это большой вопрос, который меня преследует все эти годы. Мы же в находимся в ситуации постмодерна, и у нас нет никаких общепризнанных институтов и способов, как квалифицировать человека – шаман он все-таки или не шаман. Да, специалисты, конечно, говорят, что не считают его шаманом или считают его далеким от этих традиций, не обладающим такими-то навыками, такими-то знаниями. Но, тем не менее, если такова его персональная идентичность, то, мне кажется, он вполне может себя таковым считать. В этой ситуации, когда мы решаем, кто настоящий шаман, кто не настоящий шаман, большую роль играет вопрос арбитра. В Якутии некоторые представители шаманских кругов к нему очень лояльно, спокойно относились и никак не пытались это все оспорить.
– А в Бурятии, наоборот, пытались.
– В Бурятии пытались, да. Но опять же это история про наше время и про российское многообразие. Потому что страна большая, пестрая, сложная. Шаманские традиции от региона к региону сильно меняются. И много факторов и обстоятельств, которые влияют на людей, когда они принимают решение, считать его настоящим шаманом или ненастоящим.
– Вы размышляете в книге о том, можно ли поведение Габышева объяснить такими феноменами, которые называются мэнэрик или пиблокто. Это очень интересное явление.
– Это определенный тип поведения, который возникает в условиях севера у коренных народов. По русским канонам это, наверное, можно было бы назвать кликушеством. Но я использую этот термин по отношению к нему не нынешнему, а к тому, каким он был в нулевых и десятых годах. Мне кажется, что можно было говорить касательно того периода, что ему это было свойственно. Но в те годы, когда я его знал и когда началась эта история, это все уже было позади.
– Вы пишете, что у Габышева были периоды смирения, когда он бездействовал и вроде бы соглашался с тем, что с государством невозможно состязаться. И периоды радикализации, когда он возвращался к своей идее продолжать поход на Москву и изгнать демона из Кремля. Как эти перепады настроения объяснить?
– Мне кажется, это его внутренняя драма, внутренняя борьба. Однозначного объяснения у меня нет. Мне кажется, это был сложный внутренний процесс, диалог с собой. Но он сам по себе довольно сложная личность со своими противоречиями. И идентичность сложная, и биография сложная, и жизненный путь сложный.
– Можно ли вас назвать другом Александра Габышева? Или это какой-то другой, формальный тип отношений: наблюдателя и наблюдаемого, журналиста и героя очерка?
– Во времена его похода и когда он был в Якутске под наблюдением, мы довольно близко общались, и у нас в то время были приятельские, дружеские отношения. При этом надо было стараться держать дистанцию, чтобы как-то и понять, что происходит. И как-то правильно отдалиться, и не слишком отдалиться. Я к нему, конечно, испытываю теплые чувства.
– Один из выводов, который может сделать читатель вашей книги, состоит в том, что время остановилось. История, которую вы рассказываете, могла происходить с понятными коррективами и в XVIII веке, и в XIX, и во время крестьянских бунтов в начале XX века. И вообще при царе Горохе, потому что это сказка. Персонажи не меняются. Тот же царь, такие же жандармы, такой же народ. Согласитесь со мной?
Эта история была созвучна именно тем предвоенным годам
– И да, и нет, потому что я старался сделать книгу именно про наше время, и мне кажется, что такой персонаж, как Александр Габышев (я говорю сейчас о нем не как о личности, а именно как о персонаже) мог появиться именно в наше время, в 2019-20 году. Если бы он отправился в свой поход, допустим, в 2002-2003 году, никакого бы отклика не нашлось бы ни среди людей на дороге, ни среди журналистов. Эта история была созвучна именно тем предвоенным годам. А с другой стороны, его история, вы правы, очень архетипична, и какие-то константы российской жизни в ней отобразились. Это тоже одна из причин, почему мне было интересно всем этим заниматься. Я как раз хотел попробовать отделить архетип и все вневременное от того, что происходит сейчас и в те годы, когда эта история происходила.
– В финале вы рассказываете о том, что двое из его отряда погибли на войне с Украиной. Еще один человек туда, по всей видимости, отправился, и вы не знаете его судьбу. Те самые люди, которые, не боясь репрессий, шли изгонять Путина из Кремля, теперь как будто выполняют его приказы. Вы этот парадокс не комментируете в книге. Есть ли у вас объяснение?
– Да, я тоже поразился, когда стал осознавать, что они приняли такое решение. Можно было бы сослаться на загадочную русскую душу, но, мне кажется, это ничего не объясняет. Люди, которые были вокруг Габышева, в каком-то смысле отображали все российское общество. Естественно, в этом обществе найдется часть, которая захочет на войну, часть, которая не захочет, часть, которая потом будет отстраняться от всего. Такая капля воды, в которой не все, но что-то отображается.
– Пассионарная часть общества, абсолютное меньшинство. Я видел таких людей в 1993-м году, они приезжали в Москву из провинции "защищать демократию", то есть парламент от Ельцина.
– Наверное, вы правы, но мне кажется, особенно летом 19-го года, когда он шел через Бурятию, у многих было ощущение приключения. Такая авантюра – летом идти пешком через всю страну, путешествовать с благородной целью. Может быть, это как-то возрастом объяснялось, я не знаю, личной ситуацией тоже. Но мне кажется, и среди тех, кто шел, отнюдь не все были пассионарии.
– В поисках той самой "движухи", о которой говорил Путин. Не удивляйтесь, но я процитирую Владимира Соловьева, который сказал, что Путин, начав войну, дал многим смысл жизни. Люди, которые искали смысл жизни в разных местах – в частности, в этом походе на Москву, – обрели его на войне.
– Да, вполне возможно.
Из книги "Озарения молнии"
Шаман, направляющийся пешком в Москву изгнать демона-Путина из Кремля, — это настолько из ряда вон, что никто не понимал, как вообще обозначить происходящее. Политическая акция? Нет, никакой программы и внятного политического послания — кроме того, что Путина надо изгнать — у Габышева не было. Языческий ритуал? Возможно, но специалистам такие ритуалы не известны. Может быть, обыкновенное безумие? Но безумие — категория очень и очень относительная. «Городской сумасшедший», «святой человек», «выразитель боли народа», «истинный шаман Саха», «самопровозглашенный шаман» — комментаторы вешали на Габышева разные ярлыки, которые больше говорили об их мировоззрении, чем о самом шамане.
При желании в нем можно было разглядеть все что угодно.
Если бы Габышева не остановили, он бы добрался до Москвы
Оппозиция увидела в нем борца с режимом. Уже через неделю после задержания, на московском митинге против политических репрессий, о Габышеве, наряду с другими политзэками, говорил Алексей Навальный. Было удивительно, как быстро фигура шамана обрела известность. За какие‑то пару месяцев локальная сибирская история получила общенациональное измерение. Очевидно, что‑то в российском обществе, находившемся под властью Путина уже двадцать лет, резонировало с идеями шамана, объявившего, что он изгонит президента из Кремля.
В те дни писатель и политик Эдуард Лимонов писал: «Шаман Габышев имеет духовное родство с Распутиным, вы заметили что он — явление того же поля ягода. Мистическое явление. Значит, народная душа до того дошла, что пускает такие ростки. Сто лет не было у нас Распутиных, но вот появляются». Скептик и пессимист, правда, вполне мог бы сказать, что душа народа не столько мистическая, сколько детская, с непобедимой верой в русский авось и чудо. Но мало кто сомневался, что, если бы Габышева не остановили, он бы добрался до Москвы.
Для меня же попытка понять, кто такой Габышев, стала невероятным опытом погружения в российское коллективное бессознательное. Чем пристальнее я изучал историю шамана, тем яснее видел, как сплетаются в ней сверхъестественное и обыденное, смешное и трагическое, низовой протест и локальные верования, большая политика и психиатрия. Выяснилось, что понятия, которыми я привык оперировать, думая о России, в этом случае не работают, они бесполезны.
– Мне понравилась неожиданная аналогия, которую вы проводите между походом Вернера Херцога из Мюнхена в Париж и походом шамана в Москву. Я думал, что поход шамана в каком-то смысле похож на возвращение Солженицына, который через всю Россию с востока на запад двигался. Правда, на поезде, но такая же была мистическая процедура. А вот сравнение с Херцогом мне не приходило в голову.
Вера в то, что монотонным движением можно что-то изменить, объединяет Габышева и Вернера Херцога
– Вернер Херцог тут не единственная параллель. Есть еще история с Махатмой Ганди, есть еще параллель, которую часто вспоминают, – это история Форреста Гампа. Херцог шел не просто так, он шел с определенной целью, и цель у него была мистическая. Своим пешим походом из Мюнхена в Париж он хотел спасти от смерти Лотту Айснер. Это такой знаменитый деятель немецкого кино, которая жила в Париже, и она находилась при смерти. Он верил, что этим пешим походом сможет ее спасти. В конечном итоге так и получилось. Его личная персональная магия сработала в этом случае. Вот эта вера в то, что монотонным, тяжелым, утомительным движением можно что-то изменить, объединяет Габышева и Вернера Херцога.
– И есть еще одна кинематографическая аналогия, которую вы упоминаете. Это фильм Дэвида Линча "Простая история".
– Да. Вообще, мне кажется, это такой вечный сюжет. Сюжет путешествия, сюжет движения, когда нужно из точки А попасть в точку Б, и что-то при этом меняется. Во многих культурах этот сюжет большую роль играет. Можно найти массу античных параллелей и средневековых, и каких угодно. Сюжет дороги – он вечный.
– Путешествие Одиссея хотя бы.
– Да. Вот поэтому книгу я пытался делать в форме тревелога. Это книга путешествий, книга движения, даже когда это движение и это путешествие осуществляется не по воле самого героя.
– Еще одна интересная тема – почему в Кремле восприняли всерьез этот, казалось бы, несерьезный поход людей, у которых нет никакого оружия и за которыми мало кто стоит. Это все-таки не Навальный, это не политическая партия, это не отряд Пригожина, просто несколько человек с тележкой идут по дороге. Вы пишете, что скептически относитесь к слухам о том, что Путин консультировался с шаманами и верит в их оккультное могущество. Но при этом говорите, что вроде бы действительно в Кремле восприняли оккультную угрозу всерьез. Что же произошло?
Если власть всем этим оккультизмом и увлекалась, то это что-то вроде моды, которая была при дворе несколько лет назад
– Сложный вопрос. Проблема в том, что мы не знаем, что там происходит, потому что вся система власти в России очень закрыта. Можем только гадать и по каким-то косвенным признакам судить. Мы не можем сказать, как они решили его арестовать и подвергнуть всем этим репрессиям. Кто принимал решение – Путин, не Путин, какие-то люди из администрации, какие-то ФСБшные чины или бурятские власти. Мы не знаем достоверно и, возможно, никогда не узнаем. И у меня такое впечатление (опять же, если судить по косвенным признакам), что если власть всем этим оккультизмом, шаманизмом и увлекалась, то это что-то вроде моды, которая была при дворе несколько лет назад. Такое впечатление, что сейчас об этом меньше говорят. Видимо, потому что Шойгу ушел в тень. Однозначного ответа нету, но такое впечатление, что мода как будто бы стала меньше. Опять же, эта история с колонкой Зыгаря в "Шпигеле". Он пишет, что в Москве был якобы слух, что Путин поехал в Монголию и консультировался с шаманами, стоит ли ему наносить ядерный удар или не стоит. И как будто шаманы дали добро. Но вот уже сколько прошло? Больше года точно. И разговоры об этом ядерном ударе уже все забыли. Тема такая, на ней очень легко спекулировать в разные стороны – маги, колдуны, волшебники. С этим можно очень легко играть, но что касается власти, у нас нет никаких документов, ничего. Поэтому очень сложно об этом судить.
– Судя по тому, что Габышев до сих пор не на свободе, приказ был отдан с самого верха. Но ваша книга заканчивается на, скажем так, умеренно оптимистичной ноте. Расскажите, пожалуйста, в каком состоянии он сейчас находится? И есть ли надежда на то, что его отпустят?
– Несколько месяцев назад его перевели из уссурийской психбольницы в якутскую. Насколько я могу судить, в якутской условия содержание похуже, но для него это первый шаг к свободе, потому что формально этот режим содержания изменен на более ослабленный. Он сам не так давно говорил, что надеется, что летом, возможно, освободится. Будем надеяться. А так он уже около пяти лет в таком состоянии. За эти годы он был в Новосибирской клинике специального типа. Оттуда его перевели в Приморский край, где он провел большую часть своего заключения. И сейчас он вернулся в Якутск.
– Вы сравниваете его ситуацию с карательной психиатрией советских времен, цитируете Буковского. Кажется, мало что изменилось, потому что используют те же самые зверские средства, вроде галоперидола. Такие медикаменты могут сломать любого. А если не сломать, то очень сильно навредить психике.
– По тому, что рассказывают его близкие, те, кто с ним в контакте находятся, у меня впечатление, что, к счастью, его это лечение не изувечило. Естественно, после стольких лет всех этих мучений, наверняка это как-то сказалось на его внутреннем состоянии и на его психике.
– Главное, чтобы о человеке, который попадает в тюрьму или в сумасшедший дом, не забывали. Нужна ли Габышеву помощь?
– Виктор Егоров ("Дед Мороз") занимается организацией помощи для него. Люди регулярно присылают деньги. Этот проект называется "Добрая копилка". Он собирает деньги на еду, бытовые принадлежности для Александра. Вроде бы они справляются, все нормально. Он находится сейчас в Якутске, и сейчас стало немножко легче с общением. Как говорится, и стены помогают. Насколько я могу судить, у него нет ощущения, что он забыт и никому не нужен.
Двери летающего отеля. Фортеанская вселенная Андрея Гелианова
Безымянное существо, обитающее на беккетовской свалке бытия, беседует с Энкиду, героем "Эпоса о Гильгамеше", и погружается в такие увлекательные сюжеты, как связь секты Уильяма Миллера, который предсказывал, что в 1844 году произойдет второе пришествие Христа, с зарождением учения бахаитов в Персии.
“Говорящий не знает ответов, но, отчаиваясь, движется криволинейным, сновидческим, спиралевидным путем, спускаясь все ниже — к самому дну сознания, к догадке о первом, обусловившем порчу нашего мира, убийстве Другого. Он обнаруживает в собственном голосе, в собственных мыслях присутствие голосов и мыслей многих Других: весь мир заполняется, как снежинками, голосами, обрывками памяти, позабытыми или неведомыми божествами, с которыми можно говорить, которые составляют этого мира изнаночную основу, — а спиралевидный путь вниз выворачивается лентой Мебиуса, выводящей наверх, к эпифании, к надежде”, — пишет в предисловии к роману Андрея Гелианова “А А А” литературовед и переводчик Татьяна Баскакова.
Андрей Гелианов покинул Россию в 2022 году, и роман “А А А”, опубликованный в Париже, — третья его книга, вышедшая с тех пор.
Разговор с писателем, записанный для программы Радио Свобода “Культурный дневник”, мы начали с вопроса о Чарльзе Форте — выдающемся исследователе необъяснимых феноменов. Андрей Гелианов разделяет интерес Форта к явлениям и идеям, покушающимся на скудоумное здравомыслие, которым обыватель защищается от того, что выходит за рамки его понимания.
— Мне кажется, что ваши тексты можно назвать фортеанской литературой. В последнем рассказе сборника "Сад, где живут кентавры" Чарльз Форт — один из персонажей, и вам, как и Форту, дорог "каждый листок, трепещущий на огромном дереве фантастического".
— Чарльз Форт действительно много для меня значит. Такого писателя, как он, больше не было. Читаешь, например, в его книге "Lo!" слово "телепортация" и думаешь: удивительно, слово "телепортация" вообще существовало в то время? Потом справляешься в интернете, и оказывается, он это слово и придумал, ты только что впервые увидел его первое появление на печатной странице.
Сложно не просто думать не так, как все, а сложно вообще думать
Дебютная книга Чарльза Форта называлась "Книга проклятых". Проклятых фактов. Очень много элементов реальности, например парапсихологические штуки — просто игнорируются, отбрасываются как не могущие быть сведенными к мейнстримным категориям здравого смысла. И оказывается, что таких вещей очень много, если попытаться их собрать воедино, как делал Форт. Много таких вещей в культуре, в каждой конкретной голове, в каждой конкретной жизни.
"А А А" — это попытка собрать вещи, которые были отброшены, которые были забыты, которые были проигнорированы, а для кого-то вообще никогда не существовали. Например, всякие оккультные вещи, они же, по большей части, для людей просто не существуют, даже как текстуальные факты.
— И вы это фортеанство противопоставляете "капиталистическому реализму", то есть заурядности, которая обществом выдается за норму. Это то, о чём писал Уильям Берроуз: о "магической вселенной", которая умирает, как умирают леса в Бразилии.
— Да, капиталистический реализм, — формулировку популяризовал несчастный Марк Фишер, умерший за наши грехи — это просто логическое завершение траектории научного реализма и общей социально-экономической генерализации всего. И вот нейросети, например, по которым сейчас все сходят с ума, это пандемия, похуже ковидной — логическое завершение капиталистического реализма, когда усредняется даже не сама информация, а способы взаимодействия с нею.
Умирает вселенная и классической культуры, и контркультуры
То есть уже сложно не просто думать не так, как все, а сложно вообще думать в традиционном смысле этого слова. Я думаю, что мы ещё увидим в ближайшие несколько лет чудовищные, трагические последствия этого. Действительно дождевые леса умирают, умирает магическая вселенная, умирает просто вселенная — и классической культуры, и контркультуры, и вообще способность мыслить. Мне кажется, очень важно собирать все эти осколки, важно ничего не забывать и во всем находить признаки как того, что будет дальше, так и того, что было на самом деле.
— У вас ведь есть и антиутопический рассказ о том, что происходит после того, как информация превращается в вирус.
— Да, этот рассказ, "Нерв неба", был написан до распространения нейросетей в 2021 году. И поэтому сейчас он читается довольно пророчески. Но я не удивлён, потому что, например, когда я закончил свой первый роман "Алхимия во время чумы", началась пандемия. Так что некоторые профетические качества у всего этого есть, мне самому интересно наблюдать за процессом.
— Если я возьмусь перечислять всех ваших учителей в литературе, список будет большой. Я назову несколько имен: Борхес, Беккет, Пинчон, Бруно Шульц, Роберт Ирвин, уже упомянутый Берроуз, Баллард, Пессоа, Роберт Вальзер. Конечно, я не все имена назвал, а какие-то, может быть, вы захотите вычеркнуть?
Для меня самым главным влиянием был Уильям Берроуз
— Я бы добавил Лавкрафта, конечно, еще Кафку и Майринка. "Улисс" Джойса — величайшая книга за последние двести лет, со времен "Грубиянских годов" Жана Поля. "Кантос" Эзры Паунда. Многие сцены у Гофмана, в первую очередь в "Золотом горшке". Малая форма Арно Шмидта, особенно "Фарос, или о могуществе поэтов", меня глубоко поразила (как и вообще впрочем все, что переводила Татьяна Баскакова). А вычеркнул бы я, как ни странно, Пинчона. Как ни странно — потому что в первую очередь я гуглюсь в интернете как один из соавторов портала Pynchon.ru и, соответственно, книжки "Энтропия параболы", комментария к "Радуге тяготения»" Но он уже более позднее, взрослое открытие. Потрясающий писатель, но для меня, наверное, самым главным влиянием все-таки был Уильям Берроуз, которого я прочел очень давно, еще подростком, перечитывал множество раз, и его темы, его литературные техники, его кинематографический монтаж — все это оказало на меня колоссальное влияние, особенно "Западные земли". А еще из не самых очевидных влияний — это Кеннет Грант.
— Я как раз хотел добавить, что, помимо знаменитых писателей, есть и малоизвестные. В частности, Отто Ран, которого вы упоминаете в одном из рассказов, и Кеннет Грант, изучавший темную сторону каббалистического Древа жизни.
— Да. Отто Ран — это одна мифология, у него есть безумная книжка "Двор Люцифера" про то, как он ездил во Францию, искал там священный Грааль. Ничем хорошим это не кончилось. Она потрясающе написана, там великолепный слог, все эти переживания по фантомным катарам. Это похоже чем-то на Кеннета Гранта. Как раз вчера я закончил перечитывать "Против света", которую в прошлый раз читал лет 15 назад. Кеннет Грант осознанно работает с сефирой Даат, для него Даат — это ключ ко всему, то есть знание и речь, которая заговаривает сама себя. В "Против света" повествование длится, длится и длится, и химерически, сновидчески перетекает во что-то ещё, и нет там никакого конца. Для так называемой экспериментальной литературы это вообще очень значимый опыт, который надо использовать, и удивительно, что его используют так редко.
— Когда я увидел на обложке три буквы А, я сразу подумал, что это что-то эзотерическое, потому что есть известная ложа, ложа Серебряной Звезды, A A.
— Да, Argenteum Astrum.
— Многие, наверное, воспримут это просто как вопль. Но я почувствовал, что здесь есть оккультная тайна, и не ошибся.
Роман — большой реквием эзотерической реальности, которую я знал в Москве и Петербурге
— Я не придумывал это название специально. Оно внезапно на меня опустилось или внутри меня распустилось. Я шагал по ереванской улице, думал о своих делах, слушал песню группы Primus "Golden Ticket", и вдруг внезапно это на меня обрушилось. Это действительно вопль, это выдох и это эзотерика, разумеется. Мне кажется, что весь этот роман — это большой реквием всей той эзотерической реальности, которую я знал в Москве и Петербурге 2000-х, начала 2010-х. Было очень много людей, которые интересовались эзотерикой, всерьёз ею занимались с разными отягчающими последствиями. Много людей не дожили до нашего времени, чтобы что-то про это рассказать. В "Саду, где живут кентавры" есть рассказ "Некийя/Коммос", там описаны три реальных случая. Всего человек шесть покончило с собой из тех, кого я знал в 2000-х и 2010-х. И я только со временем понял, насколько сильно это на меня повлияло, потому что можно верить, можно не верить в эзотерику, можно ко всему этому как угодно относиться, но вот есть реальные люди, молодые, талантливые, красивые, есть реальные жизни, есть реальные смерти, которыми это всё закончилось. Я стал копать в этом направлении: что это вообще такое было, что вообще такое эзотерика, что вообще за этот первичный импульс, который нас заставляет искать что-то большее, чем эта жизнь, в искусстве, в философии, в сновидениях, в злоупотреблениях, в чём угодно.
Наверное, весь роман — это одновременно и хроника поиска этого ответа, и сам этот ответ — уж не знаю, в чём он заключается. Наверное, в чём-то заключается. Словом, это не просто литературное развлечение, а что-то большее.
Хотелось бы верить, по крайней мере, что это будет прочитано так.
— Вы упомянули песню "Golden Ticket", она звучит в саундтреке к роману, который вы выложили в своём телеграм-канале. Он начинается с группы Smashing Pumpkins. Почему именно эти песни, и как они сложились в саундтрек?
— У меня в этом отношении голова работает довольно специфическим образом, потому что я меломан, у меня несколько тысяч пластинок где-то там на бэкграунде в голове всё время крутятся, я каждый день слушаю разную музыку различной степени известности. У меня иногда в голове в процессе размышлений начинает играть какая-то музыкальная фраза. В случае со Smashing Pumpkins это были слова:
Time is never time at all
You can never ever leave
Without leaving a piece of youth
And our lives are forever changed
Я хочу рассказать, что можно всё-таки выбраться из ужасной страны памяти
И когда это в голове прокрутилось, я подумал: "Чёрт возьми, это же буквально то, о чём я хочу рассказать". О том, что можно всё-таки выбраться из ужасной страны мёртвых, из этой страны памяти, где уже давно все умерли, уже давно всё неактуально, уже никто страны этой не помнит, этой реальности. Можно выбраться, но неизбежно повзрослеешь, постареешь, поскучнеешь. И там много таких строчек в каждой песне, в этом микстейпе, который я собрал. Везде есть что-то, что коррелирует с определёнными моментами в романе. "I've swallowed a phantom and I forgot how to breathe" у Sparklehorse тоже поразительно точная строчка.
— Вы выбрали технику потока сознания. Это давнее изобретение модернизма, хотя и не очень прижившееся в русской литературе. Вы пишете о том, что хотите "освободить слово". Зачем освобождать слово от знаков препинания?
— В контексте этого литературного эксперимента я сразу почувствовал, что только такая форма здесь возможна, потому что знаки препинания, большие буквы сразу задают однонаправленность времени, линейность. То есть предложение закончилось, ушло в прошлое и началось следующее. Когда оно длится, и длится, и длится, и только произвольно вниманием читателя разбивается на фрагменты, когда это всё находится в настоящем времени, оно как будто читается во все стороны сразу. И это больше соответствует тому, как мы реально думаем.
Потому что задним числом мы, конечно, конструируем все эти нарративы. Вот со мной произошло то-то или вот это. Но в этом самом прошлом ты же находился точно в таком же миге, как и прямо сейчас. И точно так же это было непрерывным потоком, из которого произвольные вещи были вычленены и запомнены.
Освободить слово необходимо не только от знаков препинания, но и от иронии
У нас память работает странным образом. У неё очень много вот таких вот проклятых фактов, как у Чарльза Форта, а куча всего остаётся за бортом. И чтобы что-то вспомнить, как оно было по-настоящему, а не как оно запомнилось в истории в голове, нужно серьёзно работать, возвращаться обратно во времени и пытаться увидеть вещи, которые были на самом деле. Поскольку я довольно часто этим занимался в процессе написания романа, форма здесь изоморфна содержанию. Она не могла быть иной.
Разумеется, я знаю, что это не новое изобретение. У романа эпиграф из "How it is" Сэмюэла Беккета, который написан в таком же стиле.
Еще наверное хотелось бы добавить, что освободить слово необходимо не только от знаков препинания, но и от иронии, вернуть возможность серьезного высказывания, серьезного прочтения. Можно называть это "модернизмом", но мне кажется это нечто большее, это задача почти духовного толка.
— Мне понравилась ваша метафора, которой можно охарактеризовать ваш роман: летающий отель с бесконечными полными цвета комнатами, где каждый миг распахиваются двери.
— Спасибо, думаю этот образ отчасти навеян книжкой Брайона Гайсина "Последний музей".
ИЗ РОМАНА "А А А"
не знаю кто это я не знаю что это за человек в котором я жил тогда и живу сейчас он как-то сам со временем изменяется и становится одновременно хуже и лучше но это не я и в зеркале тоже я на самом деле не узнаю кто это и вся эта комедия со времясвязыванием и идентичностью веселит неимоверно нет никакого я и уже тем более никакого его но есть что-то и это что-то надо как-то фиксировать кому надо ну мне наверное надо сомневаюсь что ему что-то надо вообще кроме самых банальных земных наслаждений гордости собой жалости к себе мертвые пахнут плохо но мне это нравится все это очень понятно и формализуемо любым психологом в папа-мама секте но вот есть непонятные совершенно вещи ты долго еще говорит черный человек Энкиду сейчас пять минут пара страниц я как раз только подошел к теме зачем это все и почему А А А ну что же да я не узнаю себя на детских фотокарточках но я всегда знал и гордился по-особенному как-то гордился что имя мое начинается с буквы А она стала альфой и абсолютом алогичной алчностью до абстракций ариентиром аомпасом аказующей атрелкой аа аайное анание а аокрытом аайне аекрете асего улица сезам откройся А аткройся атак аитуал А А А алембик бойня видение география дотянуться естественность жажда загадка изображение йотуна клекот летящих маска неведомого окна попытка раскрыть состояния тонких успений философская хина царский чертог шаманская щедрость эстетическое юродство ясности теперь ты закончил да я закончил веди меня черный человек Энкиду в подземные карты и территории как тогда оторвав в итоге не без усилий глаз от Елены я пошел за тобой так пойду и сейчас и пускай зеркальные створки сольются с реальностью пускай сон и явь станут едины пускай ничего не будет в рассказе твоем и моем в нашем рассказе кроме последней правды и вот мы двинулись с каждым шагом как будто по семь миров пересекая и вот остался за спиной свет и цветы и ветви и вот мы как две змеи вползаем в великое там и сначала это довольно душно и стиснуто неуютно и непривычно но с чего свобода и истина должны быть нам привычны ведь мы никогда не знали ничего подобного кроме как разве что в детстве на тех фотографиях я еще вижу вспоминаю тот звук разомкнутого мира где все возможно и все реально доверчивый этот взгляд бесконечная улица волшебного города и голоса вычерчивают под сводами свой шумерский мир не отвлекайся дорога здесь весьма узка и опасна хотя тебе она может представляться напротив слишком широкой я знаю и я иду мы идем некоторое время в молчании и я даже не знаю сколь глубока бездна по оба края тропинки но Энкиду черный человек он идет уверенно он уже был здесь раньше и он знает куда идти он поворачивается ко мне говорит тебя слишком много для моего рассказа мне придется тебя очистить я исчезну да ты исчезнешь но только в каком-то смысле ты всегда будешь со мной разве не так работает смерть не совсем но об этом я расскажу позже слушай теперь очень внимательно я буду говорить цвета а ты должен их представлять моментально чтобы они сменяли друг друга но добиться при этом плавности как если бы занавески из ткани колыхаясь мягко меняли цвет тебе следует добиться стабильного фона на внутреннем экране мысли слоистость вспышек в какой-то момент запустит этап перехода я слушаю тебя Энкиду и вот он говорит красный красный красный зеленый зеленый красный зеленый зеленый красный зеленый красный красный красный черный зеленый зеленый черный зеленый зеленый красный зеленый зеленый черный зеленый зеленый красный красный красный желтый желтый зеленый синий желтый зеленый синий желтый зеленый синий черный жуйманур белый красный жуйманур белый зеленый зеленый белый красный зеленый белый черный жуйманур белый синий жуйманур черный белый и черный и белый и черный и черный и черный и белый и черный и белый и синий и белый и жуйманур я думаю мы готовы
— Я знаю, что вы не хотите привлекать внимание к себе, но что-то автобиографическое в ваших текстах — например, в рассказе о трёх покойных друзьях — читатели обнаружат. Что нам следует знать о вас? Вы сообщаете, что покинули Россию в 2022 году. Ставим на этом точку?
Как найти выход из времени, если ты прикован к своему биографическому скафандру?
— Я хотел бы не привлекать внимание к моей личности, просто потому что, когда личность писателя известна, она неизбежно оттягивает внимание от произведений. Я многократно встречал людей, которые не хотят читать Уильяма Берроуза или моего любимого Эзру Паунда из-за каких-то биографических фактов. У меня, как у всякого человека, биографические факты есть и разнообразные, но, мне кажется, всё это особого значения не имеет. Я жил в Москве и Петербурге, детство провёл в Ростове-на-Дону. С последним связан рассказ "Старый Джек, или Наблюдатель за птицами", который вдохновлён Арно Шмидтом. Конечно, в "А А А" есть автобиографический элемент, потому что в любом романе есть части автора. По большей части, это истории от людей, которые я слышал. Людей, многих из которых уже больше нет. Это такая книга мёртвых, в том числе запечатлевающая бардо определённого периода. Но этим она не исчерпывается, конечно, потому что хочется найти выход из времени. А как найти выход из времени, если ты прикован к своему биографическому скафандру? Наверное, я ещё скрываюсь в том числе и потому, что все еще есть какая-то надежда на выход.
— В тех ваших текстах, которые я прочитал, Россия занимает скромное место. А в списке любимых авторов, который мы обсудили, нет ни одного русского имени. И это явно не случайность.
— Это явно не случайность, но я не сказал бы, что я русофоб, или что русская культура мне совершенно не близка, или что я ощущаю себя амбассадором иностранной культуры. Просто в русской литературе, особенно той, которая происходит сейчас, минимум того, что меня интересует с художественной точки зрения, с философской точки зрения, мне просто неинтересно всё это читать. Мне кажется, я начал писать в том числе из-за того, чтобы было что читать.
— Вспоминаю разговор, который у меня недавно был с другим автором издательства, которое выпустило ваш роман "А А А" (Éditions Tourgueneff в Париже), Алексеем Воиновым. Он говорил, что воспринимает свою эмиграцию как возвращение домой. То есть для него в каком-то смысле родина была чужбиной. Тоже не в смысле русофобии, а в смысле культурных привязанностей. Думаю, что это можно отнести и к вам.
Эмиграция помещает тебя в колбу, в которой приходится самому себя развлекать
— Факт остаётся фактом. С момента, когда я сюда приехал, в 2022 году, я дописал сборник рассказов, написал с нуля ещё один сборник рассказов, сочинил роман и сделал какое-то невероятное количество нон-фикшн-текстов. То есть это самый плодотворный период в моей писательской жизни. Возможно, это из-за того, что эмиграция помещает тебя как бы в такую колбу, в которой приходится самому себя развлекать, самому над собой расти. К тому же в эмиграции, по крайней мере в моём случае, особо нечем заняться, кроме погружения в себя. Ну и, конечно, на расстоянии, когда спадает излучение родины, гораздо лучше получается рассмотреть прошлое, которое в ней случилось. И это прошлое как-то разобрать на палитру для красок.
— Вы же не только пишете, но и переводите? В романе есть любопытные размышления переводчика о многозначности слова "charge". Что вы перевели и собираетесь ли что-то переводить массивное, вроде романа Пинчона?
— Сейчас я занимаюсь переводами по мелочи. Для "Неприкосновенного запаса" перевёл несколько вещей, в первую очередь ранее неизвестный на русском языке текст Уильяма Морриса, лекцию "Как мы будем жить — тогда?", где "тогда" — это в светлом будущем, после уничтожения капитализма. То есть сейчас я в основном перевожу нон-фикшн. Но хотелось бы что-нибудь перевести, конечно, и художественное, хотя бы небольшое. Так, я предлагал издательству "Найти лесоруба" перевести Гайсина, вот эту вышеупомянутую книжечку "Последний музей". Не знаю, кому это нужно, но хочется попробовать, получится ли у меня передать "древнеегипетский акцент" двери, с которой разговаривает рассказчик.
— В комментарии к вашему роману есть библиография, и читатель обнаружит, какую серьезную работу вы проделали и сколько всего прочитали, чтобы написать главу, в которой описана история Уильяма Миллера и его секты.
— В этом отношении я действительно очень дисциплинирован. В другом моём романе, "Причалы", есть сцена на горе Монте-Верита, муниципалитет Аскона. Сцена в "Гран-Гиньоле" в Париже, про Эдварда Хоппера фрагменты биографические, про Фернандо Пессоа. Для каждой сцены, где это всё упоминается, я прочёл толстенную книгу в 400-500 страниц. То есть за этим стоит труд исследователя.
Сюжет про Уильяма Миллера я долгое время крутил, пытаясь понять, можно ли сделать отдельный текст про миллеритов, про "Великое разочарование", про то, как странно это связано с историей Елены Уайт и адвентистов, про то, как еще более странно это переплетено с историей бахаитов на другом конце света. Книгу я писать не стал, но эта история стала сюжетом первой части "А А А", и мне кажется, что это удивительный сюжет, который полон множества странных совпадений. Самое поразительное, что всё это правда.
— И это типичный фортеанский сюжет.
— Да.