В 1985 году американский фотограф Эдвард Серотта приехал в Румынию, чтобы запечатлеть достижения социалистического хозяйства. Но увиденное ему не понравилось. Нищета, дефицит самого необходимого и тотальная слежка — Серотта заметил, что за ним постоянно следует машина, хотя дороги из-за нехватки бензина были пустыми. Фотограф не ошибся, за каждым его шагом наблюдали, и в досье Секуритате набралось 300 страниц со сделанными скрытой камерой снимками и описаниями всего, что интересовало любопытного иностранца.

Новый фильм Раду Жуде (название можно перевести как "Наблюдение за наблюдающим") поделен на две части. В первой части мы слышим рассказ Серроты, проиллюстрированный его фотографиями, во второй знакомимся с документами из архива спецслужбы. Сопоставление двух вариантов одной истории порождает великолепный комический эффект.

"Наблюдение за наблюдающим" — своего рода постскриптум к документальной ленте "Отправление поездов" (2020) о погроме 1941 года в Яссах. Оба фильма Жуде снимал вместе с историком Адрианом Чофлынкэ, а Серрота фотографировал мемориал, напоминающий о жертвах погрома, и — к недовольству Секуритате — запечатлел жизнь еврейской общины.

Виртуозный 22-минутный фильм затерялся в бездонном мешке 76-го Берлинского кинофестиваля и не был замечен, хотя многие считают Жуде лучшим европейским режиссером. Пять лет назад ему достался "Золотой медведь", но теперь другие времена — руководитель Берлинале Триша Таттл решила сделать ставку на дебютантов или малоизвестных режиссеров, и появление имени Жуде в фестивальном каталоге — своего рода аномалия.

Район Потсдамер-плац, где находится штаб-квартира фестиваля, удручающе быстро меняется и неудачно усовершенствуется. Недавно закрылся кинотеатр "Арсенал", воспитавший не одно поколение синефилов. Вскоре его собираются возродить в Веддинге, пока же пустующее здание киноархива кажется символом перемен, которые переживает фестиваль. 2026-й не назовешь выдающимся годом для Берлинале — слишком много посредственных картин, которые прежний художественный руководитель, Карло Шатриан, вряд ли допустил бы в конкурсную программу.

Пришлось наблюдать парад неудач: заурядный и невнятный опыт аниме ("Новая заря"), утомительную мыльную оперу ("Все мы незнакомцы"), а фильм Корнеля Мундруцо "У моря", спродюсированный Александром Роднянским, оказался претенциозной мелодрамой, словно пьесу Теннесси Уильямса о страдающей от алкоголизма и творческого бесплодия женщине переписала Оксана Робски.

Награду за лучшую режиссуру получил англичанин Грант Джи. В 2012 году он сделал небанальный фильм о писателе В. Г. Зебальде, но его нынешнюю попытку рассказать о мучениях гениального музыканта в фильме "Все тащатся от Билла Эванса" вряд ли можно назвать большой удачей. Эванс пережил несколько ударов судьбы — ближайший друг погиб в автокатастрофе, любовница бросилась под поезд, брат застрелился, но кажется, что в фильме все эти несчастья упомянуты только ради того, чтобы показать, как героин (пристрастие к нему в конце концов сгубило музыканта) способен живописно дарить краткосрочное забвение.

Драма Маркуса Шляйнцера "Роза" возглавила рейтинг кинокритиков Screen International, а Сандра Хюллер получила главный актерский приз фестиваля. Роза выдает себя за мужчину и делает это весьма успешно — так, что даже ее жена поначалу ничего не подозревает. Дело происходит во время Тридцатилетней войны, и в деревне, где поселилась Роза, ее считают смелым солдатом. Удастся ли ей сохранить свою тайну? Мы видим груды черепов и костей и вряд ли можем предположить, что история завершится хэппи-эндом. Дебютный фильм Шляйнцера "Михаэль" (2011) о жизни наглого педофила был изобретательней.

Награду за художественный вклад получили создатели документальной ленты "Йо". Режиссер Анна Фитч рассказывает о дружбе с эксцентричной пожилой дамой, которая презирала буржуазное лицемерие, сотрудничала с Жаном Тингели, а, отведав ЛСД в Калифорнии, открыла для себя новые измерения вселенной, рассталась с мужем и завела юного любовника. Красота и остроумие Йо очаровывают, но фильм портит нескромность авторки, слишком много рассказывающей о себе.

Поклонники Ангелы Шанелек ожидали премьеры ее фильма "Моя жена плачет" и не были разочарованы. Это безупречная берлинская история с пейзажами вечной стройки и верзилой-крановщиком. Рассказом об автокатастрофе жена доводит мужа до приступа мучительной головной боли. Не ждите тривиальной семейной драмы! Шанелек игнорирует заскорузлые правила построения сюжета, подчеркнуто театральные диалоги становятся все более неправдоподобными, словно в пьесе Ионеско, а заодно расползается и визуальный ряд. Финал заменяет гирлянда непостижимых сцен, объединенных разве что завораживающей красотой — женщина в красно-белом платье живописно раскинулась на мшистом камне, а неизвестно откуда взявшийся юноша с лиловым шрамом на лице, словно оставленным ударом сабли, жадно обгладывает жареную курицу.

Такое кино, конечно, не может пользоваться кассовым успехом. А вот новое произведение Ульрике Оттингер "Кровавая графиня" наверняка будет собирать полные залы, тем более что главную роль сыграла неувядающая Изабель Юппер, а диалоги сочинила лауреат Нобелевской премии Эльфрида Елинек. Такое впечатление, что у этой легкомысленной вампирской комедии есть коммерческая сверхзадача — рекламировать макаберные достопримечательности Вены, вроде Башни дураков (бывшего сумасшедшего дома, а ныне патологоанатомического музея), зловещей императорской усыпальницы и подземелий, в которых при Гитлере собирали бомбардировщики. В этих заполненных водой туннелях мы и встречаем бессмертную вампиршу Елизавету Батори — она плывет на лодке, изысканно задрапированной кровавой тканью.

Плох тот кинофестиваль, на котором не случилось ни одного скандала. В этом году конфликт произошёл в самом начале, на скучнейшей пресс-конференции жюри главного конкурса. Его председатель, почтенный режиссёр Вим Вендерс, уклончиво ответил на вопрос журналиста о ситуации на Ближнем Востоке и поддержке Израиля правительством ФРГ. Вендерс заметил, что кинематографу не следует напрямую заниматься политикой. Эти слова подхватили журналисты, раздули до невозможности, а писательница Арундати Рой, поддерживающая Палестину, в знак протеста покинула Берлин. Трише Таттл пришлось делать специальное заявление перед церемонией вручения наград ("Золотого медведя" получил вполне "политический" фильм — о репрессиях в Турции), но сторонников Палестины это не удовлетворило. Наперекор Вендерсу политика проникла даже в авангардистский опус о скончавшемся в 1990 году афроамериканском композиторе Джулиусе Истмене. На экране на секунду появляется палестинский флаг, и в зале раздаются бурные аплодисменты.

Джеймс Беннинг, комментируя свой фильм "Восемь мостов" (живые открытки, предоставляющие зрителю возможность по 10 минут разглядывать "Золотые ворота" и другие достопримечательности) объяснял зрителям, что и здесь кроется политика, потому что один мост можно назвать символом сверхпотребления, другой был свидетелем демонстрации за расовое равноправие, и вообще мосты порождают размышления о том, почему люди хотят с них броситься.

Еще один парадоксально-политический фильм — "Имена" (режиссер Нурит Авив). 13 человек рассказывают о своих необычных именах, и в эти домашние истории вплетены великие драмы — Холокост, переворот в Иране, крах СССР и колониальных империй. Оригинальный, остроумный и завораживающий эксперимент, в очередной раз доказывающий, что можно снимать замечательное кино без всякого бюджета.

Парадокс: война в Европе не вызывает столь бурного интереса, как конфликт в Газе. На Берлинале был показан только один документальный фильм об Украине — "Следы" Алисы Коваленко и Марыси Никитюк. Героиня — Ирина Довгань, которую в 2014 году задержали и пытали в Донецке, обвинив в проукраинских симпатиях. Ирина основала общественную организацию, помогающую женщинам, ставшим жертвам насилия во время войны, и мы слышим страшные рассказы ее активисток. "Следы" получили одну из премий зрительских симпатий в секции "Панорама".

Патрик Шиа, известный фильмами о хореографии Жизель Вьен и мужской проституции среди болгарских цыган, заинтересовался судьбами российских релокантов. Герои его документального фильма "Русская зима" страдают в Париже от непонимания, но при этом ведут себя как модели Баленсиаги, заламывают руки, вздыхают, валяются на лужайках, тоскуют по заснеженной родине, лениво учат французский и жалуются на то, что их не любят так, как они того заслуживают. Разительный контраст с той настоящей войной, которая запечатлена в "Следах".

Гендерное равноправие всегда было одной из важнейших тем Берлинале, и успех "Розы" тому свидетельство. В этом году исполнилось 40 лет премии "Тедди", которую вручают фильмам на ЛГБТ-тематику, и пышную юбилейную программу открыла снятая в 1985 году экспериментальная БДСМ-драма "Совращение: жестокая женщина". Как ни странно, этот фильм, вдохновленный сочинениями Леопольда Захер-Мазоха, оказался созвучен животрепещущей теме последних дней, и Моника Тройт, которая работала над ним вместе с Элфи Микеш, говорила, что дело Эпштейна демонстрирует живучесть возмутительной практики отношения к женщине, как к объекту. В утопическом мире "Совращения" все наоборот, женщины повелевают податливыми мужчинами (одного из них играет Удо Кир). В 1985 году, когда этот фильм показали на Берлинале, зрители негодовали. Сменилось несколько эпох, и то, что некогда возмущало публику (например, вид интеллектуала Петера Вайбеля, в припадке самоуничижения лижущего брусчатку в гамбургском порту) кажется очаровательным.

А вот полюбить брутальную квир-драму "Принц в аду" (1993) публика и сегодня, судя по отсутствию традиционных аплодисментов после сеанса, не в состоянии. Новый арт-директор Немецкой синематеки Хелен Герритсен включила непослушного "Принца" в ретроспективную программу "Утонувшие в 90-х". Портрет безумного и революционного десятилетия создавали фильмы знаменитые ("Германия девять-ноль" Годара, "Двойная жизнь Вероники" Кесьлевского) и полузабытые ("Тито среди сербов во второй раз" Жилника, "Горилла купается в полдень" Макавеева), а честь рассказать о постсоветской России выпала Вернеру Херцогу. Он сейчас снимает на Азорских островах и прислал в Берлин видеооткрытку, предваряющую фильм "Колокола из глубины" (1993), восхитительное эссе о "вере и предрассудках" с ритуалами Алана Чумака, свиньей, в которую вселился бес, горловым пением и паломниками, ползающими по тонкому льду в поисках града Китежа.

Самым удивительным событием Берлинале стал киноконцерт, сопровождавший премьеру отреставрированной версии психоаналитической драмы Георга Вильгельма Пабста "Тайны души", снятой ровно сто лет назад и считающейся первым сюрреалистическим опытом в истории немецкого кинематографа.

Оркестр исполнил сочинение корейского композитора Йонгбома Ли, причем часть саундтрека создавалась в реальном времени мозговой активностью альтистки, которую определяла система инфракрасных детекторов, измеряющая ее кровообращение. Все эти механизмы мерцали под экраном, а на нем спятивший химик рассказывал психоаналитику (мхатовский актер-эмигрант Поликарп Павлов) о своем необъяснимом желании убить любимую жену и страхе перед колюще-режущими предметами. Фильм снимался с целью популяризировать теории Фрейда, но никакой Фрейд не мог вообразить, что мозговое кровообращение способно породить не только фобии и ночные кошмары, но и пленительные звуки.

Художница и музыкант Саша Скочиленко в 2022 году была обвинена в том, что разместила в петербургском супермаркете пять ценников с антивоенными текстами. Команда следователей, экспертов и прокуроров на протяжении двух лет в 17 томах дела доказывала, что пять бумажек – серьезная угроза национальной безопасности и проявление вражды к российской армии. Саша была приговорена к 7 годам лишения свободы по "закону о фейках", а в августе 2024 года ее вместе с другими политзаключенными освободили по обмену.

Саша живет в Германии. В 2025 году она выпустила автобиографическую книгу "Мой тюремный трип", а теперь работает над циклом графических новелл "Книга о репрессиях". Первый том "Арест" уже вышел, и это тоже автобиография, но в другом жанре, а одним из ее главных антигероев можно назвать посттравматическое стрессовое расстройство.

О ПТСР и о своем комиксе Саша Скочиленко рассказала в программе "Культурный дневник".

– В книге "Мой тюремный трип" вы рассказали историю ареста и заключения. Сейчас представляете ту же историю по-другому. Что добавляет жанр комикса, что он меняет? И что вообще рисунок делает с жизнью?

– Изначально я хотела нарисовать комикс. История с текстом и биографией вышла потому, что был на это запрос. А если есть запрос, то почему бы и нет?

А история с комиксом для меня очень личный челлендж, который я себе задала, когда попала в ИВС еще до суда. Как только у меня появились ручки и появилось где рисовать, я начала зарисовывать комикс. Я хотела запечатлеть лица всех этих людей.

Грустно, конечно, что сейчас что-то из этого размылось в памяти и они превратились в серых одноликих силовиков.

Вообще я обычно и рисую комиксы. И меня узнали как автора, когда я в 2014 году нарисовала свой комикс о депрессии.

Мне уже тогда стало ясно, что есть какие-то вещи, которые проще объяснить в комиксе, в столкновении картинки и текста.

Например, нужно показать пространство, как оно выглядит, насколько оно маленькое. Для этого приходится использовать очень много слов. Или как в "Божественной комедии" в одном круге ада Данте видит титанов и описывает, какие они огромные. А потом, когда он добирается до центра и видит Люцифера, он говорит, что нога Люцифера была как столько-то этих титанов. То есть ты сразу представляешь масштаб. Но это надо быть Данте. Мне проще показать картинку.

Нужно огромное предложение, огромный набоковский абзац, чтобы передать ощущение от предмета, ощущение от цвета. А в комиксе можно показать простую картинку, даже, может быть, какие-то стрелочки: тут висела камера, например, чтобы рассказать о том, что там внутри, в застенках, в этом закрытом мире, который очень боится того, что его покажут.

Короче, я за комикс в таких вещах.

Я знаю очень удачные примеры такого рода графических романов на исторические темы. Это "Маус" и "Персеполис". Я ни в коем случае не претендую, что моя графическая новелла будет столь же великой. Просто это жанр, на который я ориентировалась.

– Вы говорили, что у вас в тюрьме изменился стиль рисунка. В чем перемена?

– Очень надеюсь, что я пришла обратно к своему стилю рисунка: по крайней мере, в этой графической новелле. Потому что в тюрьме я уже под конец начала рисовать не так, как хочу, не так, как у меня это из души идет, а так, как бы людям больше понравилось. Более стандартные композиции, более четкие линии и так далее.

Чем проработаннее рисунок, тем, конечно, он приятнее, конвенциональнее, его проще воспринимать. И для меня в тюрьме это было средство выживания. Мне было необходимо, чтобы обо мне знали, чтобы мои картинки смотрели, чтобы их покупали на благотворительных аукционах. И когда я вышла из тюрьмы, мне пришлось заново учиться свободе и непосредственности линии и композиции. Но в некоторых местах, действительно, я очень пыталась это все детализировано сделать.

И, конечно, рука у меня стала тверже с 14-го года. Сейчас я сильные нейролептики не принимаю, поэтому тремора у меня нет. Короче, это был большой челлендж для меня.

Я хотела, чтобы это было как ощущение, как впечатление, немного похоже на пятна Роршаха. Я вот в таком стиле рисую. Так что надеюсь, что не пропало это. Я уже видела нелестные комментарии по поводу композиции рисунка и поняла: да, все хорошо. Потому что в конечном итоге это очень мощное средство. Нарисовать историю своей травмы, большой при ПТСР, как бы вспомнив каждый момент, прокрутив в голове все ощущения, – это человеку может помочь. И не важно, как ты рисуешь. Можно просто палка-палка-огуречик или как гениальная Линор Горалик сделать. И это очень поможет.

Для меня тема ментального здоровья всегда первостепенная. Я ее всегда поднимаю. И сейчас я могу рассказать людям о ПТСР, о том, как его переживаю я, о том, насколько это отличается от того, что часто показывают в фильмах, например.

Может быть, кто-то узнает в этом себя и подумает: нужно к психотерапевту сходить, потому что это очень агрессивное заболевание. И многие люди его получили за эти годы. Но оно очень хорошо поддается лечению. Короче, всем рекомендую, всех вдохновляю рисовать книгу о том страшном, что вы пережили.

Хотя бы короткий комикс – это помогает.

– Вы рассказываете в этом комиксе, что с ПТСР жизнь течет одновременно в двух реальностях. Как это выглядит?

– Это как раз то, о чем я сейчас говорила. Я была удивлена, что это оказалось не совсем похоже на то, как изображают состояние человеческой психики в культуре. Я была к этому подготовлена, я много об этом читала, и все это стало со мной происходить. Хорошо, что я знала, что это панические атаки, я знаю, что надо дышать, надо остановиться.

Но то, что меня повергло в шок, это то, что человек вдруг останавливается и видит в голове длинное кино. У каждого это по-разному. У меня просто короткая картинка. Это не галлюцинация, ты не видишь это вместо вещей, которые есть. Это как 25-й кадр, который как будто даже короче. Но тебе же нужно присутствовать прямо здесь и сейчас, принимать какие-то решения, совершать какой-то выбор, а ты при этом где-то еще в другом месте. Ну вот банальный пример: я ем там, меня в кафе угостили очень вкусной едой, и на секунду я вижу вместо этого тюремную баланду в миске.

Мой психотерапевт сказал: хорошо, если это картинка. Иногда это просто приходит в виде нестерпимого ощущения. Поэтому я хотела в этой книге отойти от стандартной репрезентации ПТСР.

– Ваш первый комикс был посвящён депрессии. Депрессия и ПТСР – совершенно разные состояния или есть какие-то пересечения?

– Конечно, это очень разные состояния, но одно может идти рука об руку с другим.

Пришлось примириться с тем, что иногда приходится двигаться меньше, больше себя щадить, меньше брать работы на себя. Я принимаю медикаменты, хожу на терапию, делаю много профилактических вещей. Я умею отделять депрессивное состояние от ПТСР. Но это ни с чем не перепутаешь, это просто очень много того, что тебе мешает. И это не потому, что видишь какие-то картинки, которые тебя пугают.

Посттравматическое стрессовое расстройство – это значит, что за день ты проживаешь тонну стресса. Каждый день сдаешь экзамен. Например, из-за того, что я сидела в маленькой камере два с половиной года, недостаточно было кислорода моему организму, под конец уже синели губы – гипоксия такая. И сейчас я выходила из помещения каждые 15 минут на улицу и заходила обратно, просто чтобы доказать себе, что я это могу.

Ты вздрагиваешь при каких-то резких звуках. Идешь в толпе на вокзале и на долю секунды вместо мужика, который идет куда-нибудь, видишь человека в балаклаве. Или в самолете рядом вдруг видишь на долю секунды человека в балаклаве. Или просто теряешься где-то абсолютно дезориентированная, потому что вокруг столько шума.

Мой мозг два с половиной года находился в огромном напряжении, считывал все сигналы вокруг, потому что что-то могло нести угрозу для меня. И нужно было действовать, нужно было сразу понять, а что мне делать? Где мне проявить силу, а где проявить дипломатию? Поэтому сейчас, когда мозг продолжает находиться в состоянии постоянного напряжения, ты просто устаешь.

А самое стремное – это, конечно, кошмары. Я не знала, что можно видеть кошмары в течение двух с половиной лет. Когда я попала в тюрьму, мне начали сниться кошмары каждую ночь. И до сих пор они мне снятся. Я уже привыкла, в принципе они уже не такие яркие и жесткие. У меня большой прогресс, мне становится легче.

Это агрессивное расстройство. И от него ты очень устаешь.

У меня с девятнадцати лет не было мыслей о смерти. Потому что я тогда выбралась: всё, хочу жить. Но тут в первый раз такое было – после тюрьмы, спустя полгода. Мне не хотелось жить, потому что я очень устала, устала от этого стресса бесконечного и днём, и ночью. Но, слава богу, этот самый острый момент прошёл, мне становится легче.

Есть другое расстройство, которое называется комплексным посттравматическим расстройством. И оно не очень похоже на ПТСР. У меня оно тоже, потому что я пережила насилие в детстве. Но это сложнее, потому что часто человек может даже не помнить, что его травмировало. Просто жить в этом состоянии и не знать, что можно иначе.

Но если ты пытаешься что-то сделать, то реально станет легче. Я ощутила на себе, что это поддаётся лечению.

Прошло всего полтора года, и я чувствую, что у меня уже намного больше сил, мне намного лучше. Ещё впереди несколько томов книги. И сейчас я с оптимизмом смотрю в будущее – относительно своей личной истории.

Первый том "Книги о репрессиях" можно скачать бесплатно вот здесь или здесь.

В 2024 году вышел документальный фильм "Сказка о шамане". Его авторы, супруги Беата Башкирова и Михаил Башкиров, сопровождали Александра Габышева в его знаменитом походе на Москву. Поход этот, к которому присоединялись сочувствующие, был прерван спецслужбами, а Александра Габышева насильственно поместили в психиатрическую лечебницу. Вот уже пять лет он находится на принудительном лечении.

Михаил Башкиров в 2022 году эмигрировал, живет во Франции, но продолжает следить за судьбой Габышева. В 2026 году в тель-авивском издательстве книжного магазина "Бабель" вышла его книга "Озарения молнии. Правдивая история шамана Александра Габышева, который хотел, но не смог изгнать демона из Кремля".

Михаил Башкиров рассказал о своей книге в программе Радио Свобода "Культурный дневник".

– Читая книгу, я представлял сцены из документального фильма. Был еще спектакль, который вы показывали в Москве – точнее, пытались показывать, потому что его срывали "активисты". Почему история шамана вас вдохновляет столько лет и вы к ней обращаетесь в разных жанрах?

– Тут много всего переплелось. У меня был изначально этнографический, антропологический интерес к этой истории, потому что я в тот период активно интересовался шаманами и всем, что с этим связано. В то же время она меня захватывала своей кинематографичностью. Габышев был полноценным героем, и о нем хотелось рассказывать по-разному. В конечном итоге все привело к книге. В книге мне хотелось дать большой контекст – и исторический, и социальный. В фильм, не говоря уже о спектакле, очень сложно все это вместить. И не нужно. А книга – идеальный формат.

– В книге вы рассказываете историю противостояния шаманов и государства. Это важные страницы, и благодаря им я эту историю понял гораздо лучше.

– Это старая история. Ее корни уходят в XVIII век. В разных регионах Сибири отношения государства и шаманов складывались по-разному, в разные периоды ситуация менялась. Была официальная позиция церкви как государственного института, и шаманы были не самыми желательными фигурами с точки зрения церкви. Им приходилось сталкиваться с репрессиями: сжигались бубны, запрещали камлать. Но были и регионы внутри Якутии, где шаманы и у русских, и у местных жителей пользовались авторитетом большим, чем священники.

А что касается советской власти, то эта ситуация ухудшилась, и шаманы очень быстро стали одной из самых репрессируемых групп в Сибири и на Дальнем Востоке. В Якутии, в Бурятии, в Тыве в конце 80-х и начале 90-х произошло возрождение духовных традиций. Но часть традиций была утеряна, часть носителей этих традиций была просто уничтожена. И где-то эти шаманские практики перереконструировались. Естественно, они были подвержены влиянием нового времени. Часто это было связано с таким понятием, как нетрадиционная медицина. Часто это было связано с новейшими веяниями в области психологии. Шаманский мир отображает, как своеобразное зеркало, всю историю страны. И все процессы, которые происходили и в Российской империи, и в Советском Союзе, и в современной России на шаманах сказались.

– Александр Габышев не обладает даром целительства и этого не скрывает. Вы пишете в книге, что многие специалисты относились к нему иронически. Вы участвовали в конференции, на которой обсуждалась его история, и эксперты говорили, что это не настоящий шаманизм. Можно ли называть его шаманом и сравнивать с теми шаманами, которых преследовала советская власть?

– Это большой вопрос, который меня преследует все эти годы. Мы же в находимся в ситуации постмодерна, и у нас нет никаких общепризнанных институтов и способов, как квалифицировать человека – шаман он все-таки или не шаман. Да, специалисты, конечно, говорят, что не считают его шаманом или считают его далеким от этих традиций, не обладающим такими-то навыками, такими-то знаниями. Но, тем не менее, если такова его персональная идентичность, то, мне кажется, он вполне может себя таковым считать. В этой ситуации, когда мы решаем, кто настоящий шаман, кто не настоящий шаман, большую роль играет вопрос арбитра. В Якутии некоторые представители шаманских кругов к нему очень лояльно, спокойно относились и никак не пытались это все оспорить.

– А в Бурятии, наоборот, пытались.

– В Бурятии пытались, да. Но опять же это история про наше время и про российское многообразие. Потому что страна большая, пестрая, сложная. Шаманские традиции от региона к региону сильно меняются. И много факторов и обстоятельств, которые влияют на людей, когда они принимают решение, считать его настоящим шаманом или ненастоящим.

– Вы размышляете в книге о том, можно ли поведение Габышева объяснить такими феноменами, которые называются мэнэрик или пиблокто. Это очень интересное явление.

– Это определенный тип поведения, который возникает в условиях севера у коренных народов. По русским канонам это, наверное, можно было бы назвать кликушеством. Но я использую этот термин по отношению к нему не нынешнему, а к тому, каким он был в нулевых и десятых годах. Мне кажется, что можно было говорить касательно того периода, что ему это было свойственно. Но в те годы, когда я его знал и когда началась эта история, это все уже было позади.

– Вы пишете, что у Габышева были периоды смирения, когда он бездействовал и вроде бы соглашался с тем, что с государством невозможно состязаться. И периоды радикализации, когда он возвращался к своей идее продолжать поход на Москву и изгнать демона из Кремля. Как эти перепады настроения объяснить?

– Мне кажется, это его внутренняя драма, внутренняя борьба. Однозначного объяснения у меня нет. Мне кажется, это был сложный внутренний процесс, диалог с собой. Но он сам по себе довольно сложная личность со своими противоречиями. И идентичность сложная, и биография сложная, и жизненный путь сложный.

– Можно ли вас назвать другом Александра Габышева? Или это какой-то другой, формальный тип отношений: наблюдателя и наблюдаемого, журналиста и героя очерка?

– Во времена его похода и когда он был в Якутске под наблюдением, мы довольно близко общались, и у нас в то время были приятельские, дружеские отношения. При этом надо было стараться держать дистанцию, чтобы как-то и понять, что происходит. И как-то правильно отдалиться, и не слишком отдалиться. Я к нему, конечно, испытываю теплые чувства.

– Один из выводов, который может сделать читатель вашей книги, состоит в том, что время остановилось. История, которую вы рассказываете, могла происходить с понятными коррективами и в XVIII веке, и в XIX, и во время крестьянских бунтов в начале XX века. И вообще при царе Горохе, потому что это сказка. Персонажи не меняются. Тот же царь, такие же жандармы, такой же народ. Согласитесь со мной?

– И да, и нет, потому что я старался сделать книгу именно про наше время, и мне кажется, что такой персонаж, как Александр Габышев (я говорю сейчас о нем не как о личности, а именно как о персонаже) мог появиться именно в наше время, в 2019-20 году. Если бы он отправился в свой поход, допустим, в 2002-2003 году, никакого бы отклика не нашлось бы ни среди людей на дороге, ни среди журналистов. Эта история была созвучна именно тем предвоенным годам. А с другой стороны, его история, вы правы, очень архетипична, и какие-то константы российской жизни в ней отобразились. Это тоже одна из причин, почему мне было интересно всем этим заниматься. Я как раз хотел попробовать отделить архетип и все вневременное от того, что происходит сейчас и в те годы, когда эта история происходила.

– В финале вы рассказываете о том, что двое из его отряда погибли на войне с Украиной. Еще один человек туда, по всей видимости, отправился, и вы не знаете его судьбу. Те самые люди, которые, не боясь репрессий, шли изгонять Путина из Кремля, теперь как будто выполняют его приказы. Вы этот парадокс не комментируете в книге. Есть ли у вас объяснение?

– Да, я тоже поразился, когда стал осознавать, что они приняли такое решение. Можно было бы сослаться на загадочную русскую душу, но, мне кажется, это ничего не объясняет. Люди, которые были вокруг Габышева, в каком-то смысле отображали все российское общество. Естественно, в этом обществе найдется часть, которая захочет на войну, часть, которая не захочет, часть, которая потом будет отстраняться от всего. Такая капля воды, в которой не все, но что-то отображается.

– Пассионарная часть общества, абсолютное меньшинство. Я видел таких людей в 1993-м году, они приезжали в Москву из провинции "защищать демократию", то есть парламент от Ельцина.

– Наверное, вы правы, но мне кажется, особенно летом 19-го года, когда он шел через Бурятию, у многих было ощущение приключения. Такая авантюра – летом идти пешком через всю страну, путешествовать с благородной целью. Может быть, это как-то возрастом объяснялось, я не знаю, личной ситуацией тоже. Но мне кажется, и среди тех, кто шел, отнюдь не все были пассионарии.

– В поисках той самой "движухи", о которой говорил Путин. Не удивляйтесь, но я процитирую Владимира Соловьева, который сказал, что Путин, начав войну, дал многим смысл жизни. Люди, которые искали смысл жизни в разных местах – в частности, в этом походе на Москву, – обрели его на войне.

– Да, вполне возможно.

Из книги "Озарения молнии"

Шаман, направляющийся пешком в Москву изгнать демона-Путина из Кремля, — это настолько из ряда вон, что никто не понимал, как вообще обозначить происходящее. Политическая акция? Нет, никакой программы и внятного политического послания — кроме того, что Путина надо изгнать — у Габышева не было. Языческий ритуал? Возможно, но специалистам такие ритуалы не известны. Может быть, обыкновенное безумие? Но безумие — категория очень и очень относительная. «Городской сумасшедший», «святой человек», «выразитель боли народа», «истинный шаман Саха», «самопровозглашенный шаман» — комментаторы вешали на Габышева разные ярлыки, которые больше говорили об их мировоззрении, чем о самом шамане.

При желании в нем можно было разглядеть все что угодно.

Оппозиция увидела в нем борца с режимом. Уже через неделю после задержания, на московском митинге против политических репрессий, о Габышеве, наряду с другими политзэками, говорил Алексей Навальный. Было удивительно, как быстро фигура шамана обрела известность. За какие‑то пару месяцев локальная сибирская история получила общенациональное измерение. Очевидно, что‑то в российском обществе, находившемся под властью Путина уже двадцать лет, резонировало с идеями шамана, объявившего, что он изгонит президента из Кремля.

В те дни писатель и политик Эдуард Лимонов писал: «Шаман Габышев имеет духовное родство с Распутиным, вы заметили что он — явление того же поля ягода. Мистическое явление. Значит, народная душа до того дошла, что пускает такие ростки. Сто лет не было у нас Распутиных, но вот появляются». Скептик и пессимист, правда, вполне мог бы сказать, что душа народа не столько мистическая, сколько детская, с непобедимой верой в русский авось и чудо. Но мало кто сомневался, что, если бы Габышева не остановили, он бы добрался до Москвы.

Для меня же попытка понять, кто такой Габышев, стала невероятным опытом погружения в российское коллективное бессознательное. Чем пристальнее я изучал историю шамана, тем яснее видел, как сплетаются в ней сверхъестественное и обыденное, смешное и трагическое, низовой протест и локальные верования, большая политика и психиатрия. Выяснилось, что понятия, которыми я привык оперировать, думая о России, в этом случае не работают, они бесполезны.

– Мне понравилась неожиданная аналогия, которую вы проводите между походом Вернера Херцога из Мюнхена в Париж и походом шамана в Москву. Я думал, что поход шамана в каком-то смысле похож на возвращение Солженицына, который через всю Россию с востока на запад двигался. Правда, на поезде, но такая же была мистическая процедура. А вот сравнение с Херцогом мне не приходило в голову.

– Вернер Херцог тут не единственная параллель. Есть еще история с Махатмой Ганди, есть еще параллель, которую часто вспоминают, – это история Форреста Гампа. Херцог шел не просто так, он шел с определенной целью, и цель у него была мистическая. Своим пешим походом из Мюнхена в Париж он хотел спасти от смерти Лотту Айснер. Это такой знаменитый деятель немецкого кино, которая жила в Париже, и она находилась при смерти. Он верил, что этим пешим походом сможет ее спасти. В конечном итоге так и получилось. Его личная персональная магия сработала в этом случае. Вот эта вера в то, что монотонным, тяжелым, утомительным движением можно что-то изменить, объединяет Габышева и Вернера Херцога.

– И есть еще одна кинематографическая аналогия, которую вы упоминаете. Это фильм Дэвида Линча "Простая история".

– Да. Вообще, мне кажется, это такой вечный сюжет. Сюжет путешествия, сюжет движения, когда нужно из точки А попасть в точку Б, и что-то при этом меняется. Во многих культурах этот сюжет большую роль играет. Можно найти массу античных параллелей и средневековых, и каких угодно. Сюжет дороги – он вечный.

– Путешествие Одиссея хотя бы.

– Да. Вот поэтому книгу я пытался делать в форме тревелога. Это книга путешествий, книга движения, даже когда это движение и это путешествие осуществляется не по воле самого героя.

– Еще одна интересная тема – почему в Кремле восприняли всерьез этот, казалось бы, несерьезный поход людей, у которых нет никакого оружия и за которыми мало кто стоит. Это все-таки не Навальный, это не политическая партия, это не отряд Пригожина, просто несколько человек с тележкой идут по дороге. Вы пишете, что скептически относитесь к слухам о том, что Путин консультировался с шаманами и верит в их оккультное могущество. Но при этом говорите, что вроде бы действительно в Кремле восприняли оккультную угрозу всерьез. Что же произошло?

– Сложный вопрос. Проблема в том, что мы не знаем, что там происходит, потому что вся система власти в России очень закрыта. Можем только гадать и по каким-то косвенным признакам судить. Мы не можем сказать, как они решили его арестовать и подвергнуть всем этим репрессиям. Кто принимал решение – Путин, не Путин, какие-то люди из администрации, какие-то ФСБшные чины или бурятские власти. Мы не знаем достоверно и, возможно, никогда не узнаем. И у меня такое впечатление (опять же, если судить по косвенным признакам), что если власть всем этим оккультизмом, шаманизмом и увлекалась, то это что-то вроде моды, которая была при дворе несколько лет назад. Такое впечатление, что сейчас об этом меньше говорят. Видимо, потому что Шойгу ушел в тень. Однозначного ответа нету, но такое впечатление, что мода как будто бы стала меньше. Опять же, эта история с колонкой Зыгаря в "Шпигеле". Он пишет, что в Москве был якобы слух, что Путин поехал в Монголию и консультировался с шаманами, стоит ли ему наносить ядерный удар или не стоит. И как будто шаманы дали добро. Но вот уже сколько прошло? Больше года точно. И разговоры об этом ядерном ударе уже все забыли. Тема такая, на ней очень легко спекулировать в разные стороны – маги, колдуны, волшебники. С этим можно очень легко играть, но что касается власти, у нас нет никаких документов, ничего. Поэтому очень сложно об этом судить.

– Судя по тому, что Габышев до сих пор не на свободе, приказ был отдан с самого верха. Но ваша книга заканчивается на, скажем так, умеренно оптимистичной ноте. Расскажите, пожалуйста, в каком состоянии он сейчас находится? И есть ли надежда на то, что его отпустят?

– Несколько месяцев назад его перевели из уссурийской психбольницы в якутскую. Насколько я могу судить, в якутской условия содержание похуже, но для него это первый шаг к свободе, потому что формально этот режим содержания изменен на более ослабленный. Он сам не так давно говорил, что надеется, что летом, возможно, освободится. Будем надеяться. А так он уже около пяти лет в таком состоянии. За эти годы он был в Новосибирской клинике специального типа. Оттуда его перевели в Приморский край, где он провел большую часть своего заключения. И сейчас он вернулся в Якутск.

– Вы сравниваете его ситуацию с карательной психиатрией советских времен, цитируете Буковского. Кажется, мало что изменилось, потому что используют те же самые зверские средства, вроде галоперидола. Такие медикаменты могут сломать любого. А если не сломать, то очень сильно навредить психике.

– По тому, что рассказывают его близкие, те, кто с ним в контакте находятся, у меня впечатление, что, к счастью, его это лечение не изувечило. Естественно, после стольких лет всех этих мучений, наверняка это как-то сказалось на его внутреннем состоянии и на его психике.

– Главное, чтобы о человеке, который попадает в тюрьму или в сумасшедший дом, не забывали. Нужна ли Габышеву помощь?

– Виктор Егоров ("Дед Мороз") занимается организацией помощи для него. Люди регулярно присылают деньги. Этот проект называется "Добрая копилка". Он собирает деньги на еду, бытовые принадлежности для Александра. Вроде бы они справляются, все нормально. Он находится сейчас в Якутске, и сейчас стало немножко легче с общением. Как говорится, и стены помогают. Насколько я могу судить, у него нет ощущения, что он забыт и никому не нужен.

Безымянное существо, обитающее на беккетовской свалке бытия, беседует с Энкиду, героем "Эпоса о Гильгамеше", и погружается в такие увлекательные сюжеты, как связь секты Уильяма Миллера, который предсказывал, что в 1844 году произойдет второе пришествие Христа, с зарождением учения бахаитов в Персии.

“Говорящий не знает ответов, но, отчаиваясь, движется криволинейным, сновидческим, спиралевидным путем, спускаясь все ниже — к самому дну сознания, к догадке о первом, обусловившем порчу нашего мира, убийстве Другого. Он обнаруживает в собственном голосе, в собственных мыслях присутствие голосов и мыслей многих Других: весь мир заполняется, как снежинками, голосами, обрывками памяти, позабытыми или неведомыми божествами, с которыми можно говорить, которые составляют этого мира изнаночную основу, — а спиралевидный путь вниз выворачивается лентой Мебиуса, выводящей наверх, к эпифании, к надежде”, — пишет в предисловии к роману Андрея Гелианова “А А А” литературовед и переводчик Татьяна Баскакова.

Андрей Гелианов покинул Россию в 2022 году, и роман “А А А”, опубликованный в Париже, — третья его книга, вышедшая с тех пор.

Разговор с писателем, записанный для программы Радио Свобода “Культурный дневник”, мы начали с вопроса о Чарльзе Форте — выдающемся исследователе необъяснимых феноменов. Андрей Гелианов разделяет интерес Форта к явлениям и идеям, покушающимся на скудоумное здравомыслие, которым обыватель защищается от того, что выходит за рамки его понимания.

— Мне кажется, что ваши тексты можно назвать фортеанской литературой. В последнем рассказе сборника "Сад, где живут кентавры" Чарльз Форт — один из персонажей, и вам, как и Форту, дорог "каждый листок, трепещущий на огромном дереве фантастического".

— Чарльз Форт действительно много для меня значит. Такого писателя, как он, больше не было. Читаешь, например, в его книге "Lo!" слово "телепортация" и думаешь: удивительно, слово "телепортация" вообще существовало в то время? Потом справляешься в интернете, и оказывается, он это слово и придумал, ты только что впервые увидел его первое появление на печатной странице.

Дебютная книга Чарльза Форта называлась "Книга проклятых". Проклятых фактов. Очень много элементов реальности, например парапсихологические штуки — просто игнорируются, отбрасываются как не могущие быть сведенными к мейнстримным категориям здравого смысла. И оказывается, что таких вещей очень много, если попытаться их собрать воедино, как делал Форт. Много таких вещей в культуре, в каждой конкретной голове, в каждой конкретной жизни.

"А А А" — это попытка собрать вещи, которые были отброшены, которые были забыты, которые были проигнорированы, а для кого-то вообще никогда не существовали. Например, всякие оккультные вещи, они же, по большей части, для людей просто не существуют, даже как текстуальные факты.

— И вы это фортеанство противопоставляете "капиталистическому реализму", то есть заурядности, которая обществом выдается за норму. Это то, о чём писал Уильям Берроуз: о "магической вселенной", которая умирает, как умирают леса в Бразилии.

— Да, капиталистический реализм, — формулировку популяризовал несчастный Марк Фишер, умерший за наши грехи — это просто логическое завершение траектории научного реализма и общей социально-экономической генерализации всего. И вот нейросети, например, по которым сейчас все сходят с ума, это пандемия, похуже ковидной — логическое завершение капиталистического реализма, когда усредняется даже не сама информация, а способы взаимодействия с нею.

То есть уже сложно не просто думать не так, как все, а сложно вообще думать в традиционном смысле этого слова. Я думаю, что мы ещё увидим в ближайшие несколько лет чудовищные, трагические последствия этого. Действительно дождевые леса умирают, умирает магическая вселенная, умирает просто вселенная — и классической культуры, и контркультуры, и вообще способность мыслить. Мне кажется, очень важно собирать все эти осколки, важно ничего не забывать и во всем находить признаки как того, что будет дальше, так и того, что было на самом деле.

— У вас ведь есть и антиутопический рассказ о том, что происходит после того, как информация превращается в вирус.

— Да, этот рассказ, "Нерв неба", был написан до распространения нейросетей в 2021 году. И поэтому сейчас он читается довольно пророчески. Но я не удивлён, потому что, например, когда я закончил свой первый роман "Алхимия во время чумы", началась пандемия. Так что некоторые профетические качества у всего этого есть, мне самому интересно наблюдать за процессом.

— Если я возьмусь перечислять всех ваших учителей в литературе, список будет большой. Я назову несколько имен: Борхес, Беккет, Пинчон, Бруно Шульц, Роберт Ирвин, уже упомянутый Берроуз, Баллард, Пессоа, Роберт Вальзер. Конечно, я не все имена назвал, а какие-то, может быть, вы захотите вычеркнуть?

— Я бы добавил Лавкрафта, конечно, еще Кафку и Майринка. "Улисс" Джойса — величайшая книга за последние двести лет, со времен "Грубиянских годов" Жана Поля. "Кантос" Эзры Паунда. Многие сцены у Гофмана, в первую очередь в "Золотом горшке". Малая форма Арно Шмидта, особенно "Фарос, или о могуществе поэтов", меня глубоко поразила (как и вообще впрочем все, что переводила Татьяна Баскакова). А вычеркнул бы я, как ни странно, Пинчона. Как ни странно — потому что в первую очередь я гуглюсь в интернете как один из соавторов портала Pynchon.ru и, соответственно, книжки "Энтропия параболы", комментария к "Радуге тяготения»" Но он уже более позднее, взрослое открытие. Потрясающий писатель, но для меня, наверное, самым главным влиянием все-таки был Уильям Берроуз, которого я прочел очень давно, еще подростком, перечитывал множество раз, и его темы, его литературные техники, его кинематографический монтаж — все это оказало на меня колоссальное влияние, особенно "Западные земли". А еще из не самых очевидных влияний — это Кеннет Грант.

— Я как раз хотел добавить, что, помимо знаменитых писателей, есть и малоизвестные. В частности, Отто Ран, которого вы упоминаете в одном из рассказов, и Кеннет Грант, изучавший темную сторону каббалистического Древа жизни.

— Да. Отто Ран — это одна мифология, у него есть безумная книжка "Двор Люцифера" про то, как он ездил во Францию, искал там священный Грааль. Ничем хорошим это не кончилось. Она потрясающе написана, там великолепный слог, все эти переживания по фантомным катарам. Это похоже чем-то на Кеннета Гранта. Как раз вчера я закончил перечитывать "Против света", которую в прошлый раз читал лет 15 назад. Кеннет Грант осознанно работает с сефирой Даат, для него Даат — это ключ ко всему, то есть знание и речь, которая заговаривает сама себя. В "Против света" повествование длится, длится и длится, и химерически, сновидчески перетекает во что-то ещё, и нет там никакого конца. Для так называемой экспериментальной литературы это вообще очень значимый опыт, который надо использовать, и удивительно, что его используют так редко.

— Когда я увидел на обложке три буквы А, я сразу подумал, что это что-то эзотерическое, потому что есть известная ложа, ложа Серебряной Звезды, A A.

— Да, Argenteum Astrum.

— Многие, наверное, воспримут это просто как вопль. Но я почувствовал, что здесь есть оккультная тайна, и не ошибся.

— Я не придумывал это название специально. Оно внезапно на меня опустилось или внутри меня распустилось. Я шагал по ереванской улице, думал о своих делах, слушал песню группы Primus "Golden Ticket", и вдруг внезапно это на меня обрушилось. Это действительно вопль, это выдох и это эзотерика, разумеется. Мне кажется, что весь этот роман — это большой реквием всей той эзотерической реальности, которую я знал в Москве и Петербурге 2000-х, начала 2010-х. Было очень много людей, которые интересовались эзотерикой, всерьёз ею занимались с разными отягчающими последствиями. Много людей не дожили до нашего времени, чтобы что-то про это рассказать. В "Саду, где живут кентавры" есть рассказ "Некийя/Коммос", там описаны три реальных случая. Всего человек шесть покончило с собой из тех, кого я знал в 2000-х и 2010-х. И я только со временем понял, насколько сильно это на меня повлияло, потому что можно верить, можно не верить в эзотерику, можно ко всему этому как угодно относиться, но вот есть реальные люди, молодые, талантливые, красивые, есть реальные жизни, есть реальные смерти, которыми это всё закончилось. Я стал копать в этом направлении: что это вообще такое было, что вообще такое эзотерика, что вообще за этот первичный импульс, который нас заставляет искать что-то большее, чем эта жизнь, в искусстве, в философии, в сновидениях, в злоупотреблениях, в чём угодно.

Наверное, весь роман — это одновременно и хроника поиска этого ответа, и сам этот ответ — уж не знаю, в чём он заключается. Наверное, в чём-то заключается. Словом, это не просто литературное развлечение, а что-то большее.

Хотелось бы верить, по крайней мере, что это будет прочитано так.

— Вы упомянули песню "Golden Ticket", она звучит в саундтреке к роману, который вы выложили в своём телеграм-канале. Он начинается с группы Smashing Pumpkins. Почему именно эти песни, и как они сложились в саундтрек?

— У меня в этом отношении голова работает довольно специфическим образом, потому что я меломан, у меня несколько тысяч пластинок где-то там на бэкграунде в голове всё время крутятся, я каждый день слушаю разную музыку различной степени известности. У меня иногда в голове в процессе размышлений начинает играть какая-то музыкальная фраза. В случае со Smashing Pumpkins это были слова:

Time is never time at all
You can never ever leave
Without leaving a piece of youth
And our lives are forever changed

И когда это в голове прокрутилось, я подумал: "Чёрт возьми, это же буквально то, о чём я хочу рассказать". О том, что можно всё-таки выбраться из ужасной страны мёртвых, из этой страны памяти, где уже давно все умерли, уже давно всё неактуально, уже никто страны этой не помнит, этой реальности. Можно выбраться, но неизбежно повзрослеешь, постареешь, поскучнеешь. И там много таких строчек в каждой песне, в этом микстейпе, который я собрал. Везде есть что-то, что коррелирует с определёнными моментами в романе. "I've swallowed a phantom and I forgot how to breathe" у Sparklehorse тоже поразительно точная строчка.

— Вы выбрали технику потока сознания. Это давнее изобретение модернизма, хотя и не очень прижившееся в русской литературе. Вы пишете о том, что хотите "освободить слово". Зачем освобождать слово от знаков препинания?

— В контексте этого литературного эксперимента я сразу почувствовал, что только такая форма здесь возможна, потому что знаки препинания, большие буквы сразу задают однонаправленность времени, линейность. То есть предложение закончилось, ушло в прошлое и началось следующее. Когда оно длится, и длится, и длится, и только произвольно вниманием читателя разбивается на фрагменты, когда это всё находится в настоящем времени, оно как будто читается во все стороны сразу. И это больше соответствует тому, как мы реально думаем.

Потому что задним числом мы, конечно, конструируем все эти нарративы. Вот со мной произошло то-то или вот это. Но в этом самом прошлом ты же находился точно в таком же миге, как и прямо сейчас. И точно так же это было непрерывным потоком, из которого произвольные вещи были вычленены и запомнены.

У нас память работает странным образом. У неё очень много вот таких вот проклятых фактов, как у Чарльза Форта, а куча всего остаётся за бортом. И чтобы что-то вспомнить, как оно было по-настоящему, а не как оно запомнилось в истории в голове, нужно серьёзно работать, возвращаться обратно во времени и пытаться увидеть вещи, которые были на самом деле. Поскольку я довольно часто этим занимался в процессе написания романа, форма здесь изоморфна содержанию. Она не могла быть иной.

Разумеется, я знаю, что это не новое изобретение. У романа эпиграф из "How it is" Сэмюэла Беккета, который написан в таком же стиле.

Еще наверное хотелось бы добавить, что освободить слово необходимо не только от знаков препинания, но и от иронии, вернуть возможность серьезного высказывания, серьезного прочтения. Можно называть это "модернизмом", но мне кажется это нечто большее, это задача почти духовного толка.

— Мне понравилась ваша метафора, которой можно охарактеризовать ваш роман: летающий отель с бесконечными полными цвета комнатами, где каждый миг распахиваются двери.

— Спасибо, думаю этот образ отчасти навеян книжкой Брайона Гайсина "Последний музей".

ИЗ РОМАНА "А А А"

не знаю кто это я не знаю что это за человек в котором я жил тогда и живу сейчас он как-то сам со временем изменяется и становится одновременно хуже и лучше но это не я и в зеркале тоже я на самом деле не узнаю кто это и вся эта комедия со времясвязыванием и идентичностью веселит неимоверно нет никакого я и уже тем более никакого его но есть что-то и это что-то надо как-то фиксировать кому надо ну мне наверное надо сомневаюсь что ему что-то надо вообще кроме самых банальных земных наслаждений гордости собой жалости к себе мертвые пахнут плохо но мне это нравится все это очень понятно и формализуемо любым психологом в папа-мама секте но вот есть непонятные совершенно вещи ты долго еще говорит черный человек Энкиду сейчас пять минут пара страниц я как раз только подошел к теме зачем это все и почему А А А ну что же да я не узнаю себя на детских фотокарточках но я всегда знал и гордился по-особенному как-то гордился что имя мое начинается с буквы А она стала альфой и абсолютом алогичной алчностью до абстракций ариентиром аомпасом аказующей атрелкой аа аайное анание а аокрытом аайне аекрете асего улица сезам откройся А аткройся атак аитуал А А А алембик бойня видение география дотянуться естественность жажда загадка изображение йотуна клекот летящих маска неведомого окна попытка раскрыть состояния тонких успений философская хина царский чертог шаманская щедрость эстетическое юродство ясности теперь ты закончил да я закончил веди меня черный человек Энкиду в подземные карты и территории как тогда оторвав в итоге не без усилий глаз от Елены я пошел за тобой так пойду и сейчас и пускай зеркальные створки сольются с реальностью пускай сон и явь станут едины пускай ничего не будет в рассказе твоем и моем в нашем рассказе кроме последней правды и вот мы двинулись с каждым шагом как будто по семь миров пересекая и вот остался за спиной свет и цветы и ветви и вот мы как две змеи вползаем в великое там и сначала это довольно душно и стиснуто неуютно и непривычно но с чего свобода и истина должны быть нам привычны ведь мы никогда не знали ничего подобного кроме как разве что в детстве на тех фотографиях я еще вижу вспоминаю тот звук разомкнутого мира где все возможно и все реально доверчивый этот взгляд бесконечная улица волшебного города и голоса вычерчивают под сводами свой шумерский мир не отвлекайся дорога здесь весьма узка и опасна хотя тебе она может представляться напротив слишком широкой я знаю и я иду мы идем некоторое время в молчании и я даже не знаю сколь глубока бездна по оба края тропинки но Энкиду черный человек он идет уверенно он уже был здесь раньше и он знает куда идти он поворачивается ко мне говорит тебя слишком много для моего рассказа мне придется тебя очистить я исчезну да ты исчезнешь но только в каком-то смысле ты всегда будешь со мной разве не так работает смерть не совсем но об этом я расскажу позже слушай теперь очень внимательно я буду говорить цвета а ты должен их представлять моментально чтобы они сменяли друг друга но добиться при этом плавности как если бы занавески из ткани колыхаясь мягко меняли цвет тебе следует добиться стабильного фона на внутреннем экране мысли слоистость вспышек в какой-то момент запустит этап перехода я слушаю тебя Энкиду и вот он говорит красный красный красный зеленый зеленый красный зеленый зеленый красный зеленый красный красный красный черный зеленый зеленый черный зеленый зеленый красный зеленый зеленый черный зеленый зеленый красный красный красный желтый желтый зеленый синий желтый зеленый синий желтый зеленый синий черный жуйманур белый красный жуйманур белый зеленый зеленый белый красный зеленый белый черный жуйманур белый синий жуйманур черный белый и черный и белый и черный и черный и черный и белый и черный и белый и синий и белый и жуйманур я думаю мы готовы

— Я знаю, что вы не хотите привлекать внимание к себе, но что-то автобиографическое в ваших текстах — например, в рассказе о трёх покойных друзьях — читатели обнаружат. Что нам следует знать о вас? Вы сообщаете, что покинули Россию в 2022 году. Ставим на этом точку?

— Я хотел бы не привлекать внимание к моей личности, просто потому что, когда личность писателя известна, она неизбежно оттягивает внимание от произведений. Я многократно встречал людей, которые не хотят читать Уильяма Берроуза или моего любимого Эзру Паунда из-за каких-то биографических фактов. У меня, как у всякого человека, биографические факты есть и разнообразные, но, мне кажется, всё это особого значения не имеет. Я жил в Москве и Петербурге, детство провёл в Ростове-на-Дону. С последним связан рассказ "Старый Джек, или Наблюдатель за птицами", который вдохновлён Арно Шмидтом. Конечно, в "А А А" есть автобиографический элемент, потому что в любом романе есть части автора. По большей части, это истории от людей, которые я слышал. Людей, многих из которых уже больше нет. Это такая книга мёртвых, в том числе запечатлевающая бардо определённого периода. Но этим она не исчерпывается, конечно, потому что хочется найти выход из времени. А как найти выход из времени, если ты прикован к своему биографическому скафандру? Наверное, я ещё скрываюсь в том числе и потому, что все еще есть какая-то надежда на выход.

— В тех ваших текстах, которые я прочитал, Россия занимает скромное место. А в списке любимых авторов, который мы обсудили, нет ни одного русского имени. И это явно не случайность.

— Это явно не случайность, но я не сказал бы, что я русофоб, или что русская культура мне совершенно не близка, или что я ощущаю себя амбассадором иностранной культуры. Просто в русской литературе, особенно той, которая происходит сейчас, минимум того, что меня интересует с художественной точки зрения, с философской точки зрения, мне просто неинтересно всё это читать. Мне кажется, я начал писать в том числе из-за того, чтобы было что читать.

— Вспоминаю разговор, который у меня недавно был с другим автором издательства, которое выпустило ваш роман "А А А" (Éditions Tourgueneff в Париже), Алексеем Воиновым. Он говорил, что воспринимает свою эмиграцию как возвращение домой. То есть для него в каком-то смысле родина была чужбиной. Тоже не в смысле русофобии, а в смысле культурных привязанностей. Думаю, что это можно отнести и к вам.

— Факт остаётся фактом. С момента, когда я сюда приехал, в 2022 году, я дописал сборник рассказов, написал с нуля ещё один сборник рассказов, сочинил роман и сделал какое-то невероятное количество нон-фикшн-текстов. То есть это самый плодотворный период в моей писательской жизни. Возможно, это из-за того, что эмиграция помещает тебя как бы в такую колбу, в которой приходится самому себя развлекать, самому над собой расти. К тому же в эмиграции, по крайней мере в моём случае, особо нечем заняться, кроме погружения в себя. Ну и, конечно, на расстоянии, когда спадает излучение родины, гораздо лучше получается рассмотреть прошлое, которое в ней случилось. И это прошлое как-то разобрать на палитру для красок.

— Вы же не только пишете, но и переводите? В романе есть любопытные размышления переводчика о многозначности слова "charge". Что вы перевели и собираетесь ли что-то переводить массивное, вроде романа Пинчона?

— Сейчас я занимаюсь переводами по мелочи. Для "Неприкосновенного запаса" перевёл несколько вещей, в первую очередь ранее неизвестный на русском языке текст Уильяма Морриса, лекцию "Как мы будем жить — тогда?", где "тогда" — это в светлом будущем, после уничтожения капитализма. То есть сейчас я в основном перевожу нон-фикшн. Но хотелось бы что-нибудь перевести, конечно, и художественное, хотя бы небольшое. Так, я предлагал издательству "Найти лесоруба" перевести Гайсина, вот эту вышеупомянутую книжечку "Последний музей". Не знаю, кому это нужно, но хочется попробовать, получится ли у меня передать "древнеегипетский акцент" двери, с которой разговаривает рассказчик.

— В комментарии к вашему роману есть библиография, и читатель обнаружит, какую серьезную работу вы проделали и сколько всего прочитали, чтобы написать главу, в которой описана история Уильяма Миллера и его секты.

— В этом отношении я действительно очень дисциплинирован. В другом моём романе, "Причалы", есть сцена на горе Монте-Верита, муниципалитет Аскона. Сцена в "Гран-Гиньоле" в Париже, про Эдварда Хоппера фрагменты биографические, про Фернандо Пессоа. Для каждой сцены, где это всё упоминается, я прочёл толстенную книгу в 400-500 страниц. То есть за этим стоит труд исследователя.

Сюжет про Уильяма Миллера я долгое время крутил, пытаясь понять, можно ли сделать отдельный текст про миллеритов, про "Великое разочарование", про то, как странно это связано с историей Елены Уайт и адвентистов, про то, как еще более странно это переплетено с историей бахаитов на другом конце света. Книгу я писать не стал, но эта история стала сюжетом первой части "А А А", и мне кажется, что это удивительный сюжет, который полон множества странных совпадений. Самое поразительное, что всё это правда.

— И это типичный фортеанский сюжет.

— Да.

Что значит переводить с "языка врага"? Какова роль поэтического перевода в современном диалоге украинской и русскоязычной литератур? Что знает об украинской поэзии средний европеец? Способна ли переводная литература соединять то, что политика разъединяет? На эти и другие вопросы ответила двуязычный поэт и переводчик Ирина Юрчук.

Она родом из Харькова. С 2001-го живёт в немецком городе Ольденбурге, работает врачом и пишет стихи на украинском и русском языках – для взрослых и детей. Член Харьковского клуба песенной поэзии имени Юрия Визбора. Автор четырёх поэтических сборников. Лауреат Всеукраинского литературного конкурса "Рукомисло", международных поэтических конкурсов "ИнтеРеальность" и "Редкая птица", участница редакционных советов ряда литературных альманахов. Недавно в киевском издательстве "Друкарський двір Олега Федорова" вышла книга "Надземний перехід", объединившая поэзию современных русскоязычных авторов, переводы их произведений на украинский язык и собственные двуязычные стихи Ирины Юрчук.

– Как возникла идея антологии? Что вдохновляло?

– Меня вдохновляло мастерство выбранных поэтов, восхищение поэтикой родного языка и желание расширить рамки собственных возможностей. Когда накопилось определённое количество переводов и авторов, появилась мысль объединить это в книге. Работа над ней совпала с необходимостью время от времени психологически отстраняться от ужасающих реалий войны, когда я чувствовала, что больше не выдерживаю потока трагических новостей. Заметила: когда погружаюсь в перевод, остальное как будто отступает. Таким образом, для меня это стало ещё и своеобразной отвлекающей терапией.

– Куда ведёт "Надземный переход"?

– Я хотела построить мост между языками и эпохами, между современниками и будущими поколениями украинцев - для перехода от навязанного историей последнего столетия чужеродного языкового пространства к природному украинскому. Моей целью было облегчить это, избегая значительных потерь в собственной культурной сокровищнице. Прежде всего хотелось сохранить самое ценное при переходе между языками. Собственно, в этом и заключается идея книги и смысл её названия. "Надземный" – потому что в таком сложном переходе важно подняться над спорами и баталиями, чтобы обойтись наименьшими утратами. Мною также руководил интерес исследователя: освоение и сопоставление возможностей, музыкальности звучания двух разных языков как поэтических инструментов.

Важной мотивацией было и самообразование: стихосложение для меня – лучший способ усвоения языков. Во время перевода всматриваешься в каждое слово предельно внимательно, особенно вдумчиво анализируешь смысл; здесь не обойтись без постоянного обращения к словарям, углублённого исследования значений словоформ, употребления фразеологизмов и так далее. Таким образом, это был и мой способ совершенствования собственного украинского. Он у меня, особенно устный, был повреждён, потому что уже четверть века я волею судьбы оторвана от языковой среды.

–Что важнее в переводе стихотворения: сохранение смысла или звукописи оригинала?

– Обе составляющие важны. Перевод – это маленькая жизнь в пространстве и времени стихотворения и всегда балансирование между двумя подводными камнями: одновременный страх потерять важный смысловой посыл, риск отступить от текста и авторского замысла – с одной стороны, и риск разбавить текст "отсебятиной", поступившись звукописью и стилем, присущим поэту, – с другой. У переводчика ограничений даже больше, чем у самого поэта. Если автор ограничен лишь требованиями формы, то переводчик, помимо этого, должен встроить в рамки формы ещё и мысли, чувства и образную палитру автора. Форма иногда вынуждает переводчика признать поражение, расписавшись в собственном бессилии догнать сразу обоих этих солнечных зайчиков. Но такие вынужденные фиаско часто компенсируются маленькими победами, когда удаётся найти в другом языке достойную замену авторскому замыслу. И это действительно счастливые моменты – награда за поиски и усилия.

– Какова роль поэтического перевода в современном диалоге украинской и русской литератур?

– К сожалению или к счастью – судить не мне, но я не вижу сейчас культурного диалога между украинской и русской литературами. Думаю, что такого диалога не может быть как минимум в ближайшие десятилетия, а то и столетия. Тут будет уместна цитата из стихов Александра Кабанова:

Станет опасною библиотека
для человечества впредь,
а для людей двадцать первого века -
можно от слова – сгореть.

И в переводе:

Бібліотека – оплот лихоліття,
згубний на розвиток вплив,
бо для людей в двадцять першім столітті –
можна згоріти від слів.

Современная украинская литература в целом и поэзия в частности возрождаются и развиваются стремительными темпами, при этом сознательно и всеми силами отмежёвываясь от российской как можно дальше. Русский язык, что вполне понятно, постепенно становится для многих украинцев болезненным фактором в травмированной войной повседневности. Многим больно его даже слышать, не то что говорить на нём. Иными словами, происходит закономерный процесс отторжения и замещения отступающего русского языка родным украинским.

Я поддерживаю тесные связи с украинским сообществом и заметила, что украинцы всё меньше интересуются и культурой соседнего государства-агрессора вообще. И это не столько протест, сколько самоидентификация, самоочищение и языковая самозащита собственного внутреннего мира от чужеродного вторжения. Язык в обществе становится чем-то вроде иммунной защиты в живом организме. Между двумя языками и культурами после ужасающего российского нашествия разверзлась пропасть, и эта пропасть неуклонно растёт. Из-за чего есть угроза утраты пласта собственной украинской культуры. Считаю, что творческое наследие свободного слова поэтов, которые живут (или жили) и пишут (или писали) по-русски в Украине или за её пределами, – это тоже важная часть нашей культуры, моей культуры. Их немало. Среди них есть и те, кто сейчас стоит на линии фронта с оружием в руках против орды.

– Как вы отбирали стихи для книги?

– Когда я начала переводить, об антологии ещё и речи не было. Попробовала прежде всего потому, что мне было интересно: а смогу ли? Это была моя новая планка. Мне хотелось качественного прыжка в неизвестность, испытания собственных возможностей. Когда среди друзей – лучшие поэты современности, блуждание по сети создаёт условия абсолютно случайной выборки блестящих текстов.

Натыкаешься в ленте на очередной шедевр, восхищаешься - и вот ты уже внутри, в другом измерении и реальности, слышишь музыку, погружаешься в ритмику. И начинается нечто вроде бального танца и одновременно хорового пения с автором. Включаются языковые оркестры, звучащие из глубин подсознания, вступают другие музыкальные инструменты – и на выходе рождается качественно иная музыка звучаний, другие движения, иная языковая пластика.

Одних авторов я переводила просто потому, что чувствую себя комфортно и хорошо под лучами и потоками их строк, в мире их стихов, где душе уютно, как дома, откуда не хочется выходить. Некоторых хотелось перевести ещё и для того, чтобы поддержать: я в этой войне физически всё-таки снаружи, а они – в самом пекле. Тех, кого уже нет с нами, я хотела перевести, чтобы в будущем не потерять их для Украины. Мне казалось, что они подают мне знаки из иного мира, что стремятся к этому.

Мотивации были очень разными, но есть общее для всех: я люблю каждого из них, а без этого, на мой взгляд, достойный перевод невозможен.

Были и сомнения: справлюсь ли? Эта совершенная гармония, играющая всеми красками света, – и я… Но перевод – дело очень азартное. И азарт тем сильнее, чем сложнее задача. Авторы видели готовый результат, читатели одобряли, языковеды иногда вносили конструктивные предложения по улучшению, и я старалась к ним прислушиваться. Это был интересный опыт взаимодействия и развития.

– Есть ли любимые строки или образы из переведённых стихов, которые особенно тронули?

– Чтобы ответить, мне пришлось бы процитировать всю книгу, потому что каждым автором и каждым переведённым стихотворением я бесконечно дорожу: каждый из них задел или затронул какую-то особую струну души.

Вот голос Ирины Евсы с её мастерством детализации и психологических портретов, точностью изречений, особым синтаксическим построением предложений и строк:

…Безнадзорные, сокращающие до мига
путь извилистый от собеса к небытию,
слышат музыку: это вслед им поет Доминго
на балконе, как на переднем своем краю...

И в переводе:

Безпричальні, вони скорочують путь до миті,
від дверей соцзабеза просто до небуття,
чують музику: їм Домінго співа в блакиті
на балконі, як на переднім краї чуття.

Поэзия начала полномасштабной войны – сплошная боль, зафиксированная памятью тех, кто это пережил, как Ирина Иванченко:

…Наука бегства, опыт выживанья,
удавкой затянулась простыня,
мне снится: каждый выстрел в мирозданье –
прямое попадание в меня…

И перевод этих строк:

Наука втечі, виживання досвід,
жме шию простирадло, як петля,
снить, що в світобудову кожний постріл –
пряме влучання в мене іздаля.

И далее, с течением военных лет каждый поэт ведет свой поэтический дневник, проходит свой путь испытаний, надежд, травмирующего опыта. Александр Ратнер пишет о раненом воине в городе Днепр:

…Весь в датчиках, растерзанный, нагой,
На свете том уже одной ногой,
Ты вдох последний сделаешь, чтоб снова,
За миг до перехода в забытьё,
Как душу, имя выдохнуть её
И не успеть сказать три главных слова.

И на украинском:

Весь в датчиках, розтерзаний, нагий,
У кроці до небесних берегів,
Ти вдих останній свій осилиш знову,
Ім’я її за мить до забуття
Ти видихнеш, як душу із життя,
Й не встигнеш проректи три чільних слова.

А вот что чувствует в Киеве Александр Кабанов, слушая военные сводки о родном Херсоне:

…И в тёмном устье трудодня,
мечтающем о лете,
херсонцы выловят меня
и вновь - запостят в сети…

И украинский вариант:

Херсонці в запалі будов
і мрій про узбережжя
мене дістануть, як улов,
й поширять у мережі.

И отчаянные попытки сохранить равновесие тех, кто находится вдали от войны, на другом континенте, но для кого она – катастрофа, разрушение основ мироздания, как это чувствуется у Кати Капович:

…Послушай, послушай, там ветер такой
большие деревья в потёмках качает,
с ним воздух становится быстрой рекой,
и звёзды, как будто кувшинки, всплывают.
Покуда под ветром плывёт этот дом,
давай мы на свете ещё поживём…

И перевод:

Послухай, послухай, там вітер такий
великі дерева над ніччю хитає,
повітря стає течією ріки,
й зірки, як латаття, за нею спливають.
І поки цей вітер - землі рушієм,
Давай на цім світі ми ще поживем.

Раньше было модно называть больших ученых зубрами от науки. Если позволить такую параллель для поэзии – многие авторы, которых я переводила – это даже не "зубры", а, на мой взгляд, "мамонты" от поэзии. Цветков и Кенжеев, Кабанов и Евса, Гандельсман и Капович – это такие виртуозы слова, что нельзя потерять для последующих поколений украинцев их поэтические сокровища при переходе. И мои переводы – это попытка сохранить творческое наследие каждого из них через языковую память, закодировав их стихи смысловыми кодами украинского языка, не дать бесследно исчезнуть их строкам в ледниковом периоде, наступившем для русскоязычной поэзии в Украине.

– Как удалось собрать уникальные поэтические голоса восемнадцати разных авторов под одной обложкой и сохранить гармонию и стилевое разнообразие?

– Поэтическое видение и голоса разных поэтов – это отдельные миры, а порой и вселенные. Это были увлекательные путешествия – переноситься между ними. Когда мы часто бываем в чьём-то доме, то начинаем понимать привычки, особенности поведения и правила хозяев, приспосабливаемся к ним, уважаем и принимаем. Каждый новый дом – совершенно иной. Я стараюсь быть гибкой и пластичной, понимать изнутри, проникаться мыслями и чувствами другого человека. Потому что авторский стиль – это совокупность индивидуальных особенностей, приёмов, способа видения и образного поэтического диапазона. Он открывается постепенно, по мере путешествия по строкам поэта. Переводчик должен уметь перевоплощаться в автора и говорить в переводе как бы от его имени. Иногда находишь вроде бы удачный вариант перевода – он укладывается в размер, ритм, передаёт смысл, – но всё равно отказываешься от него и ищешь другой, потому что такие словоформы или обороты не характерны для этого автора и будут в стихотворении как бельмо на глазу.

– Что знает об украинской поэзии средний европеец?

– Когда я приехала в Германию в самом начале двухтысячных, разговоры с местными жителями удивляли меня полной неосведомлённостью об Украине. Когда я произносила "Шевченко", разговор сразу переходил на футбол, а не на поэзию. Моим собеседникам, даже вполне интеллектуально развитым, и в голову не приходило, что есть ещё и поэт и художник Тарас Григорьевич Шевченко – проводник идей национального достоинства и борьбы за освобождение украинцев от гнёта Московии. Думаю, тогдашняя российская пропаганда сыграла здесь не последнюю роль: если средний европеец что-то и слышал об Украине, то был уверен, что это некий постсоветский придаток России, а украинский язык – всего лишь диалект русского.

Сейчас картина иная. Годы войны рассказали Европе и миру об Украине больше, чем столетия пребывания "под Россией". Растёт понимание роли и значения Украины, а вместе с ним – интерес, симпатия, восхищение ею и её языком. Украинский язык приобретает всё большее значение для Европы и мира. Открываются новые возможности его изучения – в школах, гимназиях, университетах и так далее. За украинским – перспектива, и, на мой взгляд, эти тенденции будут только усиливаться после победы Украины и в период её восстановления.

– Каково это – быть одновременно врачом и поэтом? Как судьба и профессия влияют на переводческий взгляд?

– Я родилась и полжизни прожила в Харькове. Потом судьба привела меня в чужую страну, и именно через поэзию сохраняется моя связь с близкими по духу людьми, с Украиной и украинской культурой. Медицина научила меня лучше понимать людей, учитывать индивидуальные особенности, отличать естественное и гармоничное от болезненного и хаотичного, чётко разграничивать, систематизировать, обобщать, осмысливать явления с разных точек зрения. И много, без передышки, работать. Поэтом чувствую себя уже давно, а в последние годы посвящаю немало времени и переводу стихов. "Надземный переход" стал моей первой книгой в этом жанре. Я и сама не могу объяснить, как это происходит, когда, например, во время обхода в немецкой клинике вдруг приходят стихи. И тогда происходят параллельные, казалось бы, несовместимые процессы на разных языках, пока донесёшь: стихи – до листа бумаги, а диагноз и назначения – до истории болезни пациента. Каким-то дивным образом это удаётся.

– Что для вас значит писать на двух языках и переводить с русского на украинский – это сопротивление или диалог?

– Украинский язык у нас – единственный государственный, а украинизация – логичное языковое развитие. В моей израненной войной Украине изменения идут широко. Если с чем-то я и не согласна, то только с форсированием, с возможными агрессивными или разрушительными методами украинизации в культуре и в нас самих, с призывами непременно и жёстко запретить себе русский. Потому что запретив себе язык, можно утратить и разрушить собственные основы, вошедшие в нас с материнским молоком и первым детским лепетом – и это касается любого языка. Значительная часть из нас вырастала в русскоязычной среде – это исторический факт, которым российская пропаганда манипулирует для целей войны.

Убеждена, что губительно автоматически переносить отношение к режиму, который подавлял и уничтожал украинское, на язык. Да, это язык преступного режима, но одновременно – язык борцов против него: Старовойтовой, Политковской, Немцова, других. Это язык Мандельштама, замученного режимом, язык Пастернака, которого травили, язык Окуджавы, которого я считаю совестью своего поколения. Для меня это также язык мамы, с ним росла моя душа. Меня угнетают демонтаж памятников и языковые баталии – они слишком напоминают то, что мы уже проходили и что привело нас к этому историческому кошмару: лозунги вроде "догнать и перегнать", "повернуть реки вспять", "мы наш, мы новый мир построим", "весь мир разрушим до основанья, а затем…"

Я не считаю русский язык враждебным мне. Это мой второй родной язык. Думаю, человек не обязан отрекаться от языка только потому, что его выбрали для общения диктаторы, преступники и террористы. Человечество не отказалось от языка Гёте и Шиллера из-за того, что на нём говорил Гитлер.

При этом я чётко различаю русский литературный язык и его обиходный, действительно враждебный вариант с обилием обсценной лексики, которая является разрушительной. Вот с этим уродливым языком я конфронтирую. Именно он должен быть изъят и вырван с корнем из украинского языкового пространства, которому такая "грязь" не свойственна. А уродливые слоформы перебрались к нам и поселились как у себя дома – вот с чем действительно нужно бороться. Человек берёт и несёт по жизни не сам язык, а те понятия и образы, которые в нём закодированы. И что впустить в душу, а что отвергнуть – каждый решает сам. Русский язык терпит поражение в войне России против Украины, и, думаю, его присутствие в Украине будет и дальше сокращаться. Ибо страна-захватчик разрушает все, оставляя за собой пустыню не только на земле, но и в культурном, и в языковом пространстве.

Вот как об этом пишет поэт Виктор Фет:

Единственные верные слова
и рифмы найдены до нас; но ныне
они летят в нахлынувшей пустыне,
как некие былые существа.
Их лёт подённый краток и жесток;
тела их бьются в ветровой щиток;
и память всходит звёздными путями
для многих, кто пустыню пересёк.

И на украинском:

Єдино вірні праведні слова
і рими знайдені до нас; а нині
вони в провалля хлинули пустинні,
як згублені істоти без єства.
Їх літ поденний крає до кісток;
тіла їх б’ються в вітровий щиток;
і пам’ять йде чумацькими шляхами
до тих, хто тою пусткою ходок.

– Над чем работаете сейчас и какие творческие планы?

– Сейчас в киевском издательстве "Друкарський двір Олега Федорова" уже готов макет следующей книги переводов. В этот раз я сосредоточилась не на многих авторах, а на одном – киевском поэте Николае Лобанове, мастере ассоциаций и укротителе оксюморонов. Его стихи – светлые, мудрые, лиричные, ироничные – давно мне близки, а его стиль невозможно спутать ни с чьим другим.

…Глянь - в сердцах надежды долька,
Грех расспрашивать, но всё же:
«Чей ты, Отче: наш – и только?
Или их, незваных, тоже?»
Тишины угар. Обидно.
Век скукоженный –пробелом,
Полумрак, ни зги не видно,
Только домик, белый-белый.

Те же лобановские строчки в переводе на украинский:

…Глянь - в серцях надії долька,
Гріх питати – дай ознаку,
Чий ти, Отче: наш і тільки?
Чи й отих, незваних, також?
Тиша вигоріла. Шкóда.
Час скоцюрблений –пробілом.
Напівтьма, не видно броду.
Тільки хатка, біла-біла.

Стихотворения Александра Кабанова переведены на многие языки, его хорошо знают в мире, хотелось бы, чтобы больше читали и в Украине. Переводов его поэзии у меня собралось на весомую книгу, которая ждёт своей очереди в наше трудное время:

…У подсолнуха - чёрное семя
созревает с поправкой на свет,
наступает последнее время
вместе с богом, которого нет….

И на украинском:

Серце соняха - чорне насіння
визріває, мов світла зерно,
наступають часи неспасіння
з богом, що не існує давно…

Есть замысел перевода произведений русскоязычных поэтов, которые погибли, защищая Украину. Это самое малое, что мы можем для них сделать.

Накопилось украинских стихов на собственный сборник; есть немаленькая корзина детских стихов, и давно хотелось бы издать красивую поэтическую детскую книгу. Планов много – хватило бы жизни.

– Способна ли переводная литература соединять то, что политика разъединяет?

– Если говорить о переводной литературе в целом – безусловно, способна. Благодаря переводам разные люди, нации и народы преодолевают языковые барьеры, находят общее и действительно сближаются ментально. Я сама выросла на чтении толстых журналов "Иностранная литература" и "Всесвіт". Поэзию Шекспира и Киплинга, Гёте и Рильке, Лорки и Хименеса впитала именно через переводы. Что касается переводов с русского на украинский и наоборот, то здесь, насколько мне известно, пока имеет место односторонний интерес – со стороны украинцев. Например, многие русскоязычные тексты известных песен сегодня переведены на украинский и с удовольствием исполняются, так они получают в Украине новую жизнь. Я слышала кое-что из Окуджавы на украинском – это органично, и верю, что он в переводах теперь нам ближе.

Украинцы всегда ценили независимость, доверие, мир. На исходе двенадцатого года преступной войны и четвёртого года ужасающей полномасштабной российской агрессии мы стремимся к надёжному, долгосрочному миру и окончательному освобождению от гнетущего культурного доминирования соседнего государства-разрушителя. О переводе украинской литературы для россиян мне судить сложно: надо ли это им? Думаю, что без слома имперской точки зрения большинство населения той территории и дальше будет обесценивать украинскую культуру, как это происходило веками по отношению к Украине и другим так называемым "национальным меньшинствам и окраинам". Хотя и не исключаю, что после войны у некоторых может появиться интерес к украинскому. Но это уже их выбор и будущее.

Здесь вы можете прочитать это интервью с Ириной Юрчук на украинском языке.

Зачастую эмигранты вынужденно или добровольно меняют круг своих интересов — то, чем они были увлечены на родине, остается в прежней жизни. Алексей Воинов, один из лучших переводчиков французской литературы на русский язык, парадоксальным образом обрел новое дыхание, перебравшись в Европу. В 2025 году издательство "Бабель" (Тель-Авив) выпустило два романа в его переводах, а в Париже — на русском и французском — вышла автобиографическая книга "Зима без снега". Это рассказ о бегстве из России, жизни в разных странах (в частности, в Черногории, парадоксы которой автор описывает с блистательной иронией) и обретении нового дома в Германии.

Алексей Воинов перевел на русский более десяти книг Эрве Гибера, и читатели, знакомые с этими работами, заметят в "Зиме без снега" отголоски автобиографических текстов Гибера "Гангстеры" и "Мои родители".

Литературовед Гиллем Пуссон, который перевел книгу на французский, поясняет:

"Зима без снега" — не воспоминание, а, напротив, то, что можно назвать антиреминисценцией: борьбой с самой идеей возвращения. Каждый раз, когда прошлое пытается вернуться, его голос отталкивается, вытесняется; глубинное стремление повествования — не сохранить, а изгнать. Прошлое должно быть изгнано потому, что оно действует как сила. Оно распоряжается судьбой так же безапелляционно, как власть распоряжается жизнями. Воинов подчеркивает: вся его жизнь была определена "двумя поступками", совершенными еще до его рождения. Они давно пережиты, но их последствия продолжают влиять на его путь. Чувство подчиненности чужой безумной воле становится одной из ключевых тем книги. И именно оно связывает прошлое с настоящим. Когда в феврале 2022 года Россия начинает войну против Украины, рассказчик испытывает то же самое: его судьба внезапно переламывается произволом внешней силы, не имеющей ни права, ни оправдания. В самой сердцевине этой книги — стремление вырваться из обеих форм гетерономии.

Об уже вышедших книгах и готовящихся к печати Алексей Воинов рассказал в программе Радио Свобода "Культурный дневник".

— Читатели вас знают как одного из лучших переводчиков французской литературы. Вы перевели немало выдающихся книг, и есть одна особенность — вы переводите то, что сами хотите, а не берете заказы от издательств. У вас есть круг любимых авторов, и вы предпочитаете работать с их текстами. Среди них Маргерит Дюрас, Эрве Гибер и Шарль-Фердинанд Рамю. Наверное, Дюрас на первом месте — главная ваша любовь и самая давняя.

— Да, всё так. Когда-то у меня была мечта – переводить всю жизнь только Дюрас. У Бернхарда в "Стуже" был герой, который читал только Джеймса. Потом его замело метелью, и он пропал. Вот это мне нравилось. Заниматься кем-то одним. Но жизнь сложилась иначе — передо мной россыпь имен авторов невероятных, в русскоязычном пространстве никому не известных… С кем-то я познакомился лично. После отъезда случилось уже столько открытий! И все это — огромные величины в литературе!

Очень давно, в самом начале я пытался понять, смогу ли прожить на деньги, которые зарабатывает переводчик. Ответ оказался очевиден. И я решил: ну хорошо, тогда я буду переводить только то, что буду выбирать сам. До сих пор меня чутье не подводило. Я ищу тех, которые не переводились совсем или переводились, но очень мало. Недавно в "Бабеле" в Тель-Авиве вышли мои переводы Брюно Пеллегрино и Элен Бессет. Оба автора — просто невероятные. Только что я составил план для парижского издательства Tourgueneff. У нас все расписано на три года вперед. В ближайшее время выйдут фантастические рассказы Жюльена Грина. Сразу после — книга Роз-Мари Паньяр, ее книга посвящена войне в Украине.

— А какая была первая книга, которую вы перевели?

— "Голубые глаза, чёрные волосы" Дюрас. Сейчас оглядываясь, думаю: боже, первая книга, и сразу Дюрас, такая глыба. Я тогда придумал издать одновременно и книгу ее спутника, Яна Андреа. Два разных автора писали об одной и той же истории. Роман Андреа "Эта любовь" тогда сразу экранизировали, в роли Дюрас была ее давняя подруга, Жанна Моро.

А потом был Гибер. Кажется, меня знают в основном как переводчика Гибера. Но еще столько его книг не издали! А главное — его дневник. Надо как-то это сделать, но пока мне страшно загадывать.

— Дюрас повлияла на ваш стиль? В "Зиме без снега" эпиграф из Дюрас.

— Эпиграф тут к месту, потому что один из главных героев текста — пустой дом. Я не очень люблю ставить эпиграфы, но эта фраза сразу всплыла у меня в голове: герой Дюрас остаётся в пустом доме, чтобы посмотреть, что там происходит. Отчасти я это и делаю в своей книге, пытаюсь из Германии разглядеть, что творится по ночам в моем пустом оставленном доме.

До встречи с Дюрас я не собирался быть переводчиком. Думал, что только сам писать буду. Но когда я прочитал ее книжку про Андреа, понял, что ее просто необходимо перевести. Не то, чтобы она на меня повлияла, просто мы совпали. Её интонирование, какой-то внутренний ритм текста были мне близки. Этот ритм, повторы, голоса изначально были и в моих текстах, еще до того, как я прочитал Дюрас. Возможно, поэтому она меня поразила. Иногда я думаю, у нас какой-то схожий вестибулярный аппарат, это чувство равновесия в тексте, булькающий где-то внутри ритм еще не написанного рассказа. Это какое-то почти животное чувство, его сложно описать, но переводчики меня поймут.

— Вы упомянули один из последних переводов: роман Элен Бессет "20 минут тишины". И это тоже выбор, связанный с Дюрас, потому что она восхищалась прозой Бессет. Я только не знаю, дружили они или это было заочное восхищение?

— Они не дружили, к сожалению. С трудом могу представить, чтобы Бессет с кем-то дружила, особенно после ее трагедии. А Дюрас несколько раз пыталась ей помочь, поддержать. Я узнал о Бессет благодаря знаменитой фразе Дюрас: "Читайте Бессет!" Однажды в интервью её спросили, кого из современных авторов она могла бы порекомендовать. Дюрас ответила: "Бессет, больше никого". Эти слова отвадили часть читателей от Бессет в своё время. Потому что, когда говорят "читайте, читайте", читатель уже не хочет читать.

Когда я открыл её первую книжку, у меня в глазах потемнело: я понял, что это гениальный автор. Когда перевод вышел, я устроил небольшую провокацию, написав в Фейсбуке: "Это французский Джойс!". На "Горьком" сразу возмутились: "ничего общего, никакой это не Джойс!" Но провокация удалась, о Бессет заговорили в русскоязычном пространстве, вышло сразу несколько статей, и я благодарен их авторам.

— Действительно, с Джойсом мало общего.

— Разумеется, но почему мне это имя пришло в голову? Потому что она выступила языковым новатором, произвела своего рода революцию в языке, в построении романа, в его структуре, во всем!

ИЗ КНИГИ ЭЛЕН БЕССЕТ "ДВАДЦАТЬ МИНУТ ТИШИНЫ"

Проснувшись в одно прекрасное утро, все зашептали:

— Парень с виллы "Моник" убил своего отца.

— Он не первый, — заявил помощник комиссара.

Далеко не первый ребёнок, ставший преступником.

Я знаю много других, которые расквитались с отцом или с кем-то ещё.

А помните Суни?

Он был самым милым ребёнком на нашей земле. Такой отзывчивый, ласковый, тихий, задумчивый (чересчур). И стал убийцей.

В тот день, когда ему исполнилось четырнадцать. Помните, начальник?

Да не отца.

Мальчика, он работал на ферме.

Возчик над ним всё подтрунивал. Ну, так порой говорят, мол, "подтрунивал". на самом-то деле он, конечно же, издевался.

О, только не надо сейчас про то, что всякие истязания придумали русские или, например, немцы, и что американцы изобрели пытку надеждой. Всё это существовало еще до потопа. И мы всё это познали на собственной шкуре.

— Вас никто не спрашивает, что думает мировая общественность, — перебил его комиссар, — вы на службе, так что напомните мне о Суни, меня это заинтересовало.

Вы меня перебили, — ответил помощник, — теперь не помню, на чем я остановился, я потерял нить. Что-то про Суни…

Суни все время молчал.

Он терпел, никак на это не реагируя.

А потом однажды,

когда настал великий день, воткнул вилы прямо в сердце того самого возчика. И возчик сразу умолк.

А Суни

превратился в преступника.

Его силы будто внезапно умножились от перенесенных страданий, и он наколол возчика, словно на вилку. Вы наверняка видели его в суде.

Да быть не может.

Абсолютно ничего не могу вспомнить.

Ко всему безразличный, безучастный, думал постоянно о чем-то своем или, быть может, ни о чем вовсе.

Как будто его тут не было.

Как и этот.

— Как и этот, — машинально повторяет комиссар.

— Бессет на русский не переводили. И в этом нет ничего удивительного, потому что и во Франции ее имя было забыто. Только недавно к её романам стал возникать интерес. Почему так произошло?

— Начинала она невероятно успешно. Она познакомилась с Раймоном Кено. Он пришёл в восторг, пригласил её в "Галлимар". "Галлимар" заключил с ней эксклюзивный контракт сразу на десять книг. Это было просто невероятно. Несколько раз она была в списках Гонкуровской премии.

Но в 1955 году одна дальняя знакомая узнала себя в новой книге Бессет, что-то ей не понравилось, она подала в суд за клевету. Все было изначально притянуто за уши. Но Бессет проиграла. Важным был и тот факт, что адвокатом дальней знакомой был знаменитый Ролан Дюма, друживший с Миттераном. Книжку изъяли из продажи. Потом ее переиздали, заменив географические названия и фамилию героини. Но карьера была погублена, потому что после этого никто не хотел покупать Бессет. Она была учительницей, но потеряла работу. Никто не хотел иметь дело с разведённой женщиной-писательницей, обвиненной в клевете и проигравшей в суде. Денег у нее не было. Случались дни, когда она могла позволить себе купить лишь самый дешёвый плавленый сыр, вот вам и весь обед. Умерла она в абсолютной безвестности. На двери у неё висела бумажка: "Автор из "Галлимара", просьба не врать".

И даже дети... Недавно скончался Эрик, остался только Патрик, с которым мы переписывались. Они до последних лет так и не могли понять, кем на самом деле была их мать. Но теперь ее стали печатать, в издательстве "Othello" выходит полное собрание сочинений, все благодаря усилиям Лор Лимонжи и Жюльена Дусино, который написал её биографию.

Мы с правообладателями уже оговорили условия для дальнейших переводов на русский. И да, существует клуб Элен Бессет, в нем всего человек пять. В декабре, когда я выступал с лекциями в Сорбонне, я с ними познакомился. Кроме Жюльена Дусино, назову Клодин Юно и Седрика Жюльона. Это фанатично преданные ей люди. Они работают над тем, чтобы издать всё её наследие. Я держал в руках рукописи, еще никогда не видевшие свет… Просто невыразимое чувство! Дусино абсолютно уверен, что лет через двадцать Бессет выйдет в "Плеяде", а это высшая награда для франкоязычного автора.

— Я прочитал только роман "Двадцать минут тишины", который вы перевели. Это действительно необычная книга. Можно назвать её детективной поэмой, потому что это классический детектив с загадочным убийством, узким кругом подозреваемых, как у Агаты Кристи или Жоржа Сименона. Но написан он ритмической прозой, порой даже с рифмами. Необычная форма при классической интриге.

— Да, поэтический роман. Она придумала такое движение, у неё даже была своя организация, в которую входили только она и её сын — "Банда поэтического романа".

— Я думаю, что "новый роман" на неё повлиял.

— Дело в том, что она всю жизнь старалась от любого течения отмежеваться. Есть мнение, что это её и погубило, потому что она стояла в стороне от "нового романа", в стороне от всех.

— Понятно, почему её главным поклонником был Раймон Кено, ее стиль близок к его концептуальным экспериментам.

— И где-то недалеко — Натали Саррот по отрывочности мысли, по разрозненным строчкам, по образам. Можно угадать, даже ничего не зная, что это современники.

— Ваш перевод Бессет вышел в Израиле, и сейчас вы сказали, что будете публиковать переводы в парижском издательстве. Вроде бы Бессет не имеет отношения к ЛГБТ и прочему, что теперь запрещено в России. Это ваш принципиальный выбор — не сотрудничать с российскими издательствами?

— К ЛГБТ имеет, потому что в том романе, из-за которого на нее подали в суд, есть намёк, что между несовершеннолетними девочками какая-то история. Скорее всего, это и возмутило истицу. И есть неизданный роман "Синяя дорога", там есть уже мужская линия, и это откровенное ЛГБТ.

Почему в Израиле? Когда я уехал, я исполнил свои обязательства по контрактам, которые уже были подписаны, и успела выйти "Фермина Маркес" Ларбо — это была последняя книжка. Я уехал в абсолютной ярости, пообещав себе, что не позволю этому недочеловеку, который начал войну, загубить в том числе и дело моей жизни.

Поэтому я начал искать издательства за пределами России, и это остаётся принципиальным вопросом. Я написал Евгению Когану [владелец издательства "Бабель" в Израиле], сказав, что у меня только одно условие: я сам выбираю авторов. Мы сделали уже три книжки. В этом году, надеюсь, выйдет Люк Дитрих, автор тоже забытый, но очень примечательный. Книжка о его детстве во времена Первой мировой. Он рос без отца, мать страдала от наркозависимости, собирала мак, погибла от заражения крови. Люк рос в детском доме, про это книга. К ней также приложил руку Ланца дель Васто.

А после будет еще книга Гюстава Ру, одного из столпов швейцарской литературы, учителя Филиппа Жакоте. Он абсолютный гений. Кстати, его часто сравнивают с Гибером — тоже фотограф, тоже драматическая судьба. О нем, собственно, книга Пеллегрино. Благодаря знакомству с директором общества Ру мне удалось посетить дом Ру в Карруже, обычно он закрыт для посетителей, так как это частные владения, но новые хозяева все сберегли, многие помещения выглядят так, словно поэт только что вышел. Ру бродил вокруг своего дома от деревни к деревне, и в каждой деревне у него был возлюбленный. Любимый безответно, конечно. Он их помногу фотографировал, за работой, в поле. И мы навестили их всех, на каждом из кладбищ.

Так что сейчас я работаю с издательствами, которые за пределами России. Было несколько предложений оттуда, но я отказывался. Правда, совсем недавно появилось новое издательство, которое мне понравилось. Оно не получает никакого государственного финансирования, про это я спросил сразу. И книжка — протестная. А команда — рисковая, конечно.

— Вы сказали, что уезжали в ярости. Вы не планировали эмигрировать, не были активистом оппозиции. И, как вы в книге пишете, особо не интересовались политикой. Можно сказать, жили в башне из слоновой кости. Почему вы решили бежать из России?

— Так получилось, что однажды я уже пытался уехать. Мне было лет 18, когда я поступил в Сорбонну. Я думал, что буду учиться на литературном факультете в Экс-ан-Провансе. Мне оставалось только поставить подпись и начать заниматься. Но подпись я не поставил и вернулся тогда обратно. Сейчас все сложилось иначе. Сейчас время, когда и камни заговорят.

А в социальную жизнь я включился в 2019 году, когда протестующих у московской мэрии избивали. Когда же началась война, невозможно было не реагировать. И я уехал в ярости, потому что недозволительно какой-то чужой воле определять, как человеку жить. У меня было чёткое ощущение в те первые дни, что я больше не смогу смотреть в глаза своим авторам. Это была ярость и дикий стыд. На днях у кого-то я прочитал, что эмиграция — это тоже жест протеста. И это правда.

ИЗ КНИГИ АЛЕКСЕЯ ВОИНОВА "ЗИМА БЕЗ СНЕГА"

Что-то прояснилось для меня, когда я наткнулся на интервью международного журналиста-расследователя Христо Грозева. Этот человек сделал то, чего мне так не хватало: все структурировал. Российское государство меняет политический курс. Оно стремится уничтожить украинское правительство, подчинить Украину. Потом будут другие страны. Россия закроет границы. Настанут жестокие репрессии внутри страны. Военными станут — так или иначе — все. Выбраться будет нельзя. Россия закроется и будет продолжать вести свои войны. С Польшей, со странами Балтии и т.д. Наконец предстала передо мной вся перспектива. В тот вечер у меня случилась первая истерика. Я не валялся по полу и не рыдал, со мной случилось приблизительно то, что было в детстве, когда я вдруг осознавал неотвратимость смерти и пытался представить себе бесконечность, в которой меня не будет уже никогда. Абсолютная беспомощность, невозможность что-то предпринять, дать жизни идти своим чередом без насильственного в нее вмешательства, вся неотвратимость происходящего, перемена всех планов по чьей-то чужой и безумной воле. Эта бесповоротность попросту ужасала. Очевидность слов Грозева меня поразила. Так ведь и будет. Именно так. Войны, пытки и лагеря. То, что после перестройки называлось совком — бесконечная, бесконечная, бесконечная узость рассудка — кошмар моего детства и ранней юности. Я задыхался. Я схватился руками за стеллажи, на которых стояли десятки маленьких горшков с фиалками редких сортов: "Бриллиант Тиффани", "Жемчужина Нила", "Метагалактика", "Бетельгейзе", "Венеция-Люкс", "Английская роза", "Пломбир с черникой", "Солнечный мальчик", "Седой граф", "Счастливая страна", "Небо в алмазах"…

Я задыхался. План, значит, такой. Прямо сейчас я беру мешки и выбрасываю все растения на мороз, полночи я буду выносить все это на помойку. А утром мы уезжаем. Куда еще можно? Может быть, в Казахстан?

— "Зима без снега" — книга о взаимном отторжении. Вы отторгаете нынешнюю Россию, и Россия отторгает вас. И вы расходитесь всё дальше и дальше.

— Гилем Пуссон, известный литературовед и знаток русскоязычной литературы, который перевел "Зиму" на французский, прочитал в Сорбонне о ней доклад, который назывался "Эмиграция как возвращение домой". Отчасти я это так и воспринимаю. Если говорить про писателей, которые на меня повлияли, то зарубежных авторов гораздо больше, чем русскоязычных.

Я всегда смотрел в сторону иного стиля жизни, который находил в книжках, иного нарратива. Иного восприятия. Да, отторжение, но это не отторжение языка или культуры. Это отторжение происходящего, тех людей, которые одобряют, поддерживают.

— У нас в разговоре две оптимистичные линии. История Эллен Бессет, которая была забыта, но благодаря кругу поклонников и энтузиастов её культ возрождается. И история вашей эмиграции. Поначалу она была сложной, как у каждого беженца. И в результате вы оказываетесь в нормальном мире и пишете, что наконец-то всё вокруг вас стало таким, каким оно должно быть. Можно вас с этим поздравить.

— Спасибо большое. Но я бы не сказал, что стало проще, потому что история будет длиться до того момента, когда уже все документы будут в порядке. И, конечно, те, от кого мне хотелось сбежать, продолжают пакостить, несмотря на отъезд.

Но, тем не менее, контекстуально, в культурном плане, профессиональном плане все постепенно встает на свои места. В России я не наблюдал такого профессионального контекста, в котором можно существовать, не оглядываясь на чьё-либо мнение, без знакомств и поддержки. Здесь такого не происходит. Я вижу и во Франции, и в Швейцарии такое профессиональное единодушие и понимание того, чем мы занимаемся, что я, наконец-таки, в этом плане расслабился.

— А ностальгия мучает вас? Судя по книге, не особенно.

— Я бы хотел иметь возможность выбора. Забрать свою библиотеку, например. Но сейчас такой возможности быть не может. Это бесит, но не пошли бы они. Почему неизвестно кто должен мне диктовать, куда можно поехать, а куда нет? Дюрас говорила: "Я запрещаю запрещать!"

А ностальгия... Я каждый день смотрю новости о том, что происходит в Украине, и о том, что происходит в Российской Федерации. И у меня не возникает желания в этом контексте оказываться. Он вызывает глубокое омерзение. Пока здесь стоит многоточие. Есть воспоминания о лесе и загородном доме, который уже гниет и превращается в сарай. Но ничего с этим не сделаешь. Люди имения теряли, а не сараи.

— Ваша книга — своего рода жест. И после нее вам в самом деле опасно ехать в Россию.

— Да я как-то пока и не собирался. Эмигранты 60-х — 70-х годов, ставшие известными писателями, обозревателями, журналистами во Франции, мне говорят, что ехать ни в коем случае нельзя. Книга написана и издана с чётким пониманием, что это именно тот поступок, который мне хотелось сделать.

Несколько лет назад я познакомился с замечательным человеком, Еленой Бальзамо. Она писатель и блистательный переводчик сразу с нескольких языков на французский. У неё есть книжка "Пять русских историй", и она вспоминает свою бабушку, которая была "врагом народа". Суд, тюрьмы. И, когда она вышла, её позвали в ГБ, и она с удивлением спросила: неужели вы боитесь таких людей, как я? Я женщина, уже в возрасте, неужели вам страшно, что я вам сейчас что-то тут снесу? Ей ответили: нет, мы вас не боимся, но люди такого рода, как вы, имеют отвратительную черту помнить.

Мне кажется, сейчас уже видна тенденция, что правительство, кроме того, что оно постоянно врёт и пытается замолчать реальность, будет стирать память о том, что оно натворило, любыми способами. Я знаю, что происходит, я знаю, что это будет замалчиваться, и я должен был сказать все, что я мог, чтобы продолжать считать себя человеком. Задача моя была, — и когда мы уезжали, и когда я писал эту книгу, — отстоять свое человеческое достоинство.

Старая "Нокия", айфон последней модели, неисправный "Болекс", миниатюрная камера на солдатском шлеме – разнообразие устройств, с которыми работали авторы фильмов, попавших в этот список, впечатляет. Отмечу и один тренд – в 2025 году появилось много изощренных стилизаций. Фильм, который возглавляет рейтинг, образцовый в этом отношении: перед нами иллюстрированная история киноискусства.

1. "Воскрешение" (режиссер Би Гань)

Измученный, теряющий силы сновидец обречён. Он существует слишком долго, истерзан, похож на окровавленного зомби, и жизнь в нём поддерживают только галлюцинации. Этот зомби – кинематограф, который приобрёл антропоморфные черты по воле изобретательного режиссёра Би Ганя. Герой, которого играет мастер перевоплощений – поп-звезда Джексон Йи, путешествует и по китайской истории прошлого века, и по истории кинематографа. Каждый из пяти эпизодов, "снов" – жанровый эксперимент, соответствующий одному из человеческих чувств. Слух, например, иллюстрирует вычурная новелла о барабанной перепонке, проткнутой шилом во время китайско-японской войны. Заключительная часть (триллер) виртуозно снята без монтажных склеек. Искушённый зритель отыщет немало скрытых и очевидных цитат – от Роб-Грийе до Вонга Карвая. В фильме об истории кино и его многоликости иного и быть не может. Я смотрел "Воскрешение" с тем же восторгом, как некогда "Дурную кровь" или "Любовное настроение" – это фильм такого же калибра.

2-3. "Континенталь '25" + "Дракула" (режиссер Раду Жуде)

Плодовитый Раду Жуде, которого многие знатоки не без оснований полагают европейским режиссером № 1, исследует и высмеивает нелепости вульгарного капитализма на задворках Старого света.

В живописном городе Клуж выселяют опустившегося спортсмена из дома, который решено превратить в бутик-отель. Стоит женщине-приставу и полицейским отвлечься, как горемыка неприглядно сводит счёты с жизнью. Производственная трагедия выбивает героиню из буржуазного равновесия. Бедняжка рассказывает о несчастье всем, кто готов ее выслушать, – матери, подруге, священнику, но не всегда находит понимание. "Континенталь '25" – фельетон с годом производства в названии – снят на камеру айфона, и пару раз картинка дрожит. Символом эпохи для Раду Жуде являются новостройки – каждый стремится обзавестись нарядным гнездом, но это гнездо свито на костях тех, кому не повезло. Возле добротного гаража гадит бомж, и невыносимый смрад не дает домовладельцам наслаждаться комфортом. Война в Украине тоже упомянута без всяких околичностей, на экране появляется death porn из интернета: самоубийство российского солдата, снятое с дрона.

Фильм Жуде "Сон №2" (2024) был смонтирован из записей камеры наблюдения, направленной на могилу Энди Уорхола. С увлечением Уорхолом связан и его второй фильм 2025 года – не забудем, что историю трансильванского вампира рассказывали не только Мурнау, Херцог и Мэддин, но и Пол Моррисси в разнузданном фильме "Andy Warhol’s Dracula". Синефил обнаружит в "Дракуле" Жуде отсылки к знаменитым киноверсиям романа Брэма Стокера и даже к недавним "Кровопийцам" Юлиана Радльмайера, решившего обыграть метафору Карла Маркса об эксплуататорах-вампирах. Фильм-винегрет больше всего похож на прозу Сорокина, заимствующего стили, меняющего регистры, передразнивающего классиков, перемешивающего соцреализм с гиньолем. Всё годится для повести про ненасытного графа – даже румынская новелла 60-х годов о любовном романе между скрытным водителем грузовика и простодушной крестьянкой. В финале героиню пронзает, точно вампира, железный кол, а колхозное молоко окрашивается кровью. Раду Жуде объясняет, что его Дракула – это кинематограф, так что есть своеобразная перекличка с "Воскрешением".

4. "Фильм для Бене" (режиссер Франко Мареско)

Эпоха киноскандалов завершилась, и Франко Мареско вспоминает один из последних: в 1998 году блюстители нравственности (в ряды которых затесался Франко Дзефирелли) осуждали его фильм "Тото, который жил дважды". Режиссер-иконокласт Кармело Бене, с которым Мареско встречался в Палермо, процитировал Селина: повезло тому, кто прожил жизнь, не познав всей глубины человеческой гнусности. Мареско, такой же мизантроп и циник, как Селин, коллекционирует всевозможных фриков, упивается ничтожеством человечества, глумится над косностью святош и нелепостью церковных ритуалов, но не щадит и самого себя. Задуманный фильм о Кармело Бене не может быть снят, потому что режиссер, то есть сам Мареско, безнадежно спятил и скрывается от съемочной группы в монастыре, где дает обет молчания. Он ненавидит продюсеров, кинокритиков, актеров, да и само кино – возможно, оно все-таки умерло и не заслуживает ничего, кроме отвращения, как любая падаль? Ответ на этот вопрос Мареско дает, демонстрируя отрывки из своих старых работ, передач хулиганской телепрограммы Cinico TV, фильмов о сицилийской мафии и, конечно же, великолепного "Тото". Нет ничего святого, даже знаменитую сцену из "Седьмой печати" Бергмана он осмеливается пародировать. Итальянская критика справедливо называла "Фильм для Бене" гениальным, но косное жюри Венецианского кинофестиваля его проигнорировало.

5. "Сухой лист" (режиссер Александр Коберидзе)

Любимый инструмент Александра Коберидзе – смартфон Sony Ericsson W595, выпущенный в 2009 году. Изображение возмутительно низкого качества напоминает картину Боннара или Валлоттона. Волшебная камера преображает цветы и деревья, коров и свиней, а вечерние тени превращает в инопланетных пришельцев. В таких ирреальных декорациях разворачивается неправдоподобный сюжет. Отец-математик разыскивает дочь, отправившуюся фотографировать деревенские футбольные поля и неизвестно где сгинувшую. Его спутник, а также аборигены, которых герой расспрашивает по пути, отсутствуют на экране, лишь голоса доносятся из пустоты. Никто пропавшую Лизу не видел, хотя она побывала во всех деревнях, которые камера старого телефона превратила в зачарованные острова. В коллекции футбольных полей можно обнаружить отсылку к каталогам Питера Гринуэя, а диалоги с невидимыми собеседниками словно сочинены Раулем Руисом. Александр Коберидзе упоминает книгу, которая вдохновляла его фильм об исчезающем времени и бесплодных попытках его догнать – это андалузская элегия Хуана Хименеса "Платеро и я". Главную роль сыграл отец режиссера, музыку написал его брат.

6. "Ледяная башня" (режиссер Люсиль Хаджихалилович)

Вместе с героиней юной актрисы Клары Пачини (реинкарнация Жюльет Бинош) мы оказываемся в чертогах Снежной королевы (божественно загримированная Марийон Котийяр) и погружаемся в сказку о рискованной любовной игре, которую развращенная кинозвезда затевает с юной статисткой. Горные пики, магнетизм хрустальной подвески, ледяное совершенство муссолиниевской архитектуры, наркотический блеск глаз и мерцание елочных игрушек – 50 лет назад кинематограф умел создавать грандиозный мир иллюзий, и сейчас мы можем только его имитировать. Люсиль Хаджихалилович – жена Гаспара Ноэ, и её муж выступает в роли годарообразного режиссёра, планирующего после "Снежной королевы" снять нечто в духе Хичкока. Ирония помогает лесбийскому прочтению сказки Андерсена. "Ледяная башня", получившая награду Берлинале, напомнит зрителю кэмп-фантазии Вернера Шретера и "Горькие слезы Петры фон Кант".

7. "Роза Невады" (режиссер Марк Дженкин)

Подлинный auteur Марк Дженкин предпочитает быть и режиссером, и оператором, и сценаристом, и монтажером, и даже композитором. Главная тема его фильмов, снятых на шестнадцатимиллиметровую пленку, – мистика и поэзия моря, так что его можно назвать наследником Жана Эпштейна. В его дебютной драме "Наживка" (2019) появлялся мистический рыбак, в ретро-фолк-хорроре "Энис Мен" (2022) с призраками беседует женщина, погруженная в загадочные ритуалы на необитаемом острове, а в "Розе Невады" (это название шхуны) рыбаки попадаются в сети времени и барахтаются между прошлым и настоящим. В этом году вышел еще один фильм Дженкина – короткометражка "Я видел лицо Бога в следах от самолета", дневник его путешествий, в котором воспеты пейзажи, вдохновлявшие гениев – в частности, дом, который Хичкок превратил в жилище психопата Нормана Бейтса.

8-9 "Отражение в мертвом бриллианте" (режиссеры Элен Катте и Брюно Форзани ) + "Золото Рейна" (режиссер Лоренцо Пуллега)

Элен Катте и Брюно Форзани, супружеская пара из Бельгии, увлечена стилизациями. Их страсть – джалло, замечательный жанр, процветавший в итальянском кинематографе 70-х. "Отражение в мертвом брильянте" – своего рода каталог достижений джалло, коллаж из завораживающих сцен – отчасти скопированных, отчасти додуманных, отчасти изобретенных, но отвечающих стилистике Дарио Ардженто и других мастеров. Нас ждут тусклые глаза маньяка, пистолет в каблуке, ногти-бритвы, платье-пулемет и окровавленный кактус, бесконечные погони, убийства, ограбления, драки. Вызывающе мало смысла, но есть ли он в классических джалло?

Лоренцо Пуллега – тоже искусный имитатор, и его "Золото Рейна" вдохновлено фантазиями Федерико Феллини. Музыка Вагнера звучит над совсем другим Рейном – скромной итальянской рекой Рено. В Болонье она спрятана под землёй, причём как раз там, где находится синематека и проходит мой любимый фестиваль архивного кино Il Cinema Ritrovato. "Золото Рейна" – повесть о прекрасном прошлом итальянского кинематографа, туманных катакомбах, в которых можно повстречать призрак белой дамы, торопливого судью, жовиальных купальщиков и эксцентричную герцогиню. Идеальная синефильская картина с роскошным финалом – золотой слиток из итальянского Рейна обнаруживается в кулаке утопленника.

10. "Рычаги" (режиссер Рейн Верметт)

В 2021 фильм Рейн Верметт "Сент-Анн" так поразил синефилов, что его осмыслению посвятили не одну тысячу (в том числе и русских) слов. Тогда канадская режиссерка уже начала работу над "Рычагами" и говорила, что задумала фильм, в котором "история должна будет повторяться и пересказываться снова и снова". Не знаю, есть ли в "Рычагах" история; скорее это набор завораживающих панорам. Верметт использует знаменитую камеру Bolex, причем неисправную, так что все погружено в таинственный полумрак, и его изредка разрывают фары машин или сияющие складки шелкового постельного белья. Солнце отказывается вставать, бродят медведи, а отсутствующий (или тщательно зашифрованный?) сюжет раскроен на множество глав, названных в честь подлинных и вымышленных арканов таро. Этот фильм стоит посмотреть несколько раз, но только на большом экране, чтобы не пропали тончайшие оттенки серого, черного и темно-синего.

11. "Звук падения" (режиссер Маша Шилински)

Редкий случай, когда работа малоизвестного режиссера получает высокие оценки самых строгих критиков, награду Каннского фестиваля и номинацию на Оскара. Тем более такой небанальный фильм-лабиринт, с переплетением сюжетных тропинок, которые (и то не очень ясно) сходятся в финале. Место действия не меняется, зато время разделено на четыре потока, которые сливаются в одну реку. Можно сказать, что "Звук падения" – фильм о судьбе Германии, ее исторических комплексах и небесных покровителях – грубом Эросе и простодушном Танатосе.

12. "Лейбниц. История утраченной картины" (режиссер Эдгар Райц)

В 2024 году Эдгар Райц (р. 1932) получил на Берлинале награду за документальную ленту, значительная часть которой снималась в 1968-м, и можно было предположить, что это прощальная работа выдающегося режиссера, автора трилогии "Родина". И вот нежданный новый игровой фильм с караваджистской игрой света и без малейшей тени сенильности: история двух портретов философа Готфрида Лейбница, которые заказала его ученица София Шарлотта. Мать королевы Пруссии, Софию Ганноверскую, играет Барбара Зукова, а первого портретиста, надменность которого раздражает Лейбница, – Ларс Айдингер. О том, кто все-таки напишет портрет, рассказывать не буду, но с этим художником герой найдет общий язык. Попутно мы увидим несколько изобретений Лейбница и узнаем о его открытиях в области медицины. Когда у философа болела нога от подагры, он просил лакея принести тиски и заковывал в них здоровую ногу. Лакей закручивал винты, и таким образом боль в здоровой ноге компенсировала боль в подагрической.

13-14. "Небылицы" (режиссер Бен Риверс), "2551 – 03, Конец" (режиссер Норберт Пфаффенбихлер)

Мы же должны знать, к какому страшному финалу движется человечество? Бен Риверс с помощью пьесы Дона Делилло и афоризмов Фернандо Пессоа рисует постапокалиптический мир, где в пустынном пейзаже, словно похищенном из "Кладбища машин" Аррабаля, обитают дети-троглодиты.

Норберт Пфаффенбихлер в заключительной части своей трилогии вновь приглашает нас то ли в секс-донжон, то ли в военный бункер, где спецназ безжалостно расправляется с неугодными. Несмотря на простоту (подчас даже идиотизм) истории, эта панк-экспрессионистская фантазия замечательно декоративна, а движение гротескных фигур в бетонных коридорах похоже на карнавал макаберных масок в духе Джеймса Энсора. Представляя фильм на премьере в Роттердаме, режиссер открыл главную тайну: 2551 – это не код и не год, а всего лишь австрийский почтовый индекс.

15-16. "Ариэль" (режиссер Луис Патиньо) + "Комнатная температура" (режиссеры Деннис Купер и Зак Фарли)

Два фильма о бесконечных возможностях театра. По воле Луиса Патиньо актёры планируют показать жителям острова Фаял свою версию "Бури". Выясняется, что этот очарованный остров, который невозможно покинуть, населён персонажами Шекспира, и они с утра до вечера разыгрывают сцены из его пьес. Заморская актриса, которая должна играть Ариэля, сопротивляется шекспировскому мороку острова и не способна погрузиться в театральный сон. Но эта трезвость сознания не приносит ей удовольствия, ведь мир реальности во всём уступает миру искусства. "Ариэль" – размышление об актёрской доле и таланте перевоплощения, а заодно и реклама живописных Азорских островов. На одном из них обитают персонажи Сэмюэла Беккета, и один ненароком проникает в шекспировскую пьесу.

Герои живущего в Париже американского писателя Денниса Купера тоже разыгрывают спектакль – в собственном доме на Хэллоуин. И здесь театральная сцена расширяется так, что декоративное убийство не отличить от подлинного, а диалоги фриковатых тинейджеров достигают беккетовских высот.

17. "У меня было только небытие" (режиссер Гийом Рибо)

В 2025 году отмечали сорокалетие одной из важнейших документальных картин в истории кино – "Шоа" Клода Ланцмана, и на фестивалях показывали ее отреставрированную версию. Гийом Рибо смонтировал свой фильм из материалов, найденных в архиве Ланцмана, добавив пояснения из его мемуаров.

В середине 70-х Ланцман начал разыскивать на разных континентах бывших заключенных, которые обслуживали газовые камеры, и тех, кто руководил лагерями смерти. Он смог выправить фальшивый паспорт и под видом парижского историка встречался с эсэсовцами, беспечно жившими в Германии. При помощи революционной для тех времен технологии изображение со скрытой в сумке камеры транслировалось в фургон на улице, и бдительная жена нациста, которого пытался разговорить Ланцман, подняла тревогу – съемочной группе пришлось спасаться от погони.

Только через несколько лет после начала работы над "Шоа" Ланцман решил поехать в Польшу и встретил там людей, "у которых никогда не было возможности рассказать свои истории". Крестьяне, жившие по соседству и зачастую причастные к работе концлагерей, не чувствовали своей вины и ответственности: это была страница истории, которую все спешили перевернуть. В результате получился фильм, единственной темой которого, по определению автора, является смерть. Не просто разоблачение механизмов Холокоста, но и мизантропический рассказ о мире без бога, населенном чудовищами.

18. "2000 метров до Андреевки" (режиссер Мстислав Чернов)

В былые времена ужасы сражений на передовой были скрыты от сидящего в тылу обывателя, ему доставались лишь сообщения о победах или "отступлении на заранее подготовленные позиции". Теперь сотни каналов в телеграме предлагают желающим аутентичные съемки из окопов, порой выполненные в стиле death porn (см. уже упоминавшийся эпизод в фильме "Континенталь '25"). Не раз такие кадры использовались в документальных лентах о войне в Украине ("Реал" Сенцова, "Восточный фронт" Манского и Титаренко). Всемирную известность и множество наград Мстиславу Чернову принес фильм "20 дней в Мариуполе". Название новой картины тоже начинается с похожих цифр, и настроение прежнее – ужас от бессмысленности и безжалостности войны. Несмотря на то, что завершается фильм патриотическим порывом (даже если украинец проигрывает сражение, его дух не сломить), фильм можно называть пацифистским манифестом. Кадры одного из эпизодов контрнаступления ВСУ под Бахмутом в 2023 году сняты самими военнослужащими, участвовавшими в не имеющей стратегического смысла операции по водружению флага на руинах села Андреевка. Война, в которой дрон неминуемо победит человека, похожа на компьютерную игру. Она ирреальна, неправдоподобна, но остается таким же надругательством над основами гуманизма, как и сто лет назад, когда Ремарк писал "На западном фронте без перемен".

19. "Два прокурора" (режиссер Сергей Лозница)

Сталинизм так и не стал историей – это живая система, абсурдная, изуверская, существующая по своим законам, гибкая, но по сути своей неизменная. Ее задача – растоптать личность, стереть в лагерную пыль или превратить в винтик государственного механизма, аннигилировать любую попытку неповиновения, истребить инакомыслящих, а лояльных запугать до полусмерти. Человек, достигший карьерных высот, может в одночасье лишиться всего. Так и происходит с упрямым молодым прокурором (выдающаяся работа Александра Кузнецова), который едет в Москву, чтобы рассказать начальству о том, что чекисты нарушают законность. Он уверен, что разоблачает происки вредителей в Брянской области, и ему не приходит в голову, что он имеет дело с системой, созданной Сталиным. Бывший узник ГУЛАГа Георгий Демидов написал повесть "Два прокурора" в 1969 году, не рассчитывая на публикацию в СССР. Писателю изуверская сущность советской системы была очевидна, но прекраснодушному герою повести она откроется слишком поздно.

20. "Господин Никто против Путина" (режиссеры Дэвид Боренштейн и Павел Таланкин)

В последние годы фильмы, снятые в России, не привлекают внимание за ее пределами. "Господин Никто", получивший награду "Сандэнса" и во многих странах вышедший в полноценный прокат, – редкостное исключение. Его автор, молодой педагог из Челябинской области Паша Таланкин, полагал, что видеохроника жизни его школы интересна только коллегам, ученикам и друзьям. Но эти пленки оказались удивительным свидетельством того, как простые люди превращаются в зомби, послушных злой воле. Мало-помалу прогрессивная провинциальная школа становится крошечной шестеренкой тоталитарной машины, бесчеловечную логику которой мы наблюдали в фильме "Два прокурора".

21. "Да" (режиссер Надав Лапид)

Израильтянин Надав Лапид живет во Франции, и его отношения с родиной простыми не назовешь. В новом фильме, в сценарий которого ворвались теракт 7 октября и война в Газе, Израиль изображен безнадежно больной и одуревшей от богатства и распутства страной, в которой хозяйничает русскоязычный Дьявол (Алексей Серебряков). Главный герой (великолепный Ариэль Бронз, уроженец Украины), человек искусства, слабохарактерный и корыстный "Мефисто", после некоторых колебаний решает сказать "да" государству и принимается сосать черное копыто Дьявола. Фильм сумбурный, перегруженный деталями, истеричный, но возможен ли в такой ситуации хладнокровный и беспристрастный взгляд?

22. "Тревожные трели" (режиссеры Антеа Кеннеди и Иэн Уиблин)

Незадолго до поджога Рейхстага Георгий Димитров снял – под вымышленным именем – комнату в Берлине. Домовладельцем был сотрудник звукозаписывающей компании Людвиг Кох. После ареста Димитрова к нему нагрянули полицейские и так его перепугали, что он вместе с женой пытался покончить с собой — принял люминал и открыл газ. Их спасли, и на суде прокурор говорил, что Димитров косвенно довел до самоубийства невинных людей, обманув их доверие.

Через некоторое время еврей Кох лишился работы и эмигрировал. Он написал Димитрову в Москву три письма, но не получил ответа. В Шотландии он занялся любимым делом – стал записывать голоса птиц на самую совершенную аппаратуру. В 1941 году, в разгар войны, он написал письмо в "Таймс" о том, что диктаторы приходят и уходят, а природа остается, и призывал англичан, несмотря на бомбардировки, вдохновляться птичьими трелями. До конца своей жизни Кох наблюдал за птицами и стал одним из ведущих орнитологов. Удивительная история частного человека, который чудом вырвался из тисков истории и решил спрятаться от всего злободневного. Позиция уязвимая, но мы знаем людей, которых она спасла.

23. "Отделение паллиативной помощи" (режиссер Филипп Дёринг)

И вновь документальное кино о смерти, тщательно сделанный, медленный фильм (365 минут) для выносливой аудитории. Филипп Дёринг следил за работой врачей, помогающих пациентам, которых медицина не способна спасти. Возможно, кого-то из зрителей военной хроники не потрясет до глубины души агония солдата, запечатленная однополчанином – слишком далек этот экстремальный опыт от обывательской повседневности, но вот история человека (кстати говоря, русскоязычного), которого убивает рак кожи, начавшийся на пальце руки, вряд ли способна кого-то оставить равнодушным. К счастью, в Германии имеются гуманные врачи и сильнодействующие лекарства, способные скрашивать последние дни обитателей мрачнейшего отделения паллиативной помощи. Страшно представить, что происходит с такими безнадежными пациентами, особенно малоимущими, в не столь человечных странах.

24. "Д как в дистанции" (режиссеры Эмма Мэтьюз и Кристофер Петит)

Британский романист-психогеограф и режиссер Крис Петит (р. 1949) принадлежит к поколению, выросшему на революционных идеях Уильяма Берроуза. Метод нарезки, который проповедовал автор "Интерзоны", он использует в новом фильме, пытаясь с помощью разнообразных цитат из раннего кино угадать будущее, которое просачивается в настоящее. Петит и его бывшая жена Эмма Мэтьюз рассказывают историю их сына Луи, который страдал от тяжелейших эпилептических припадков, чуть было не погиб, но внезапно выздоровел – предположительно, благодаря каннабису. D is for Drugs, – напоминает режиссер завороженной публике.

Вспомогательный персонаж – знаменитый сотрудник ЦРУ Джеймс Энглтон, карьеру которого разрушил Уотергейт. Любопытное совпадение в духе теорий Берроуза: те же самые кадры откровений нетрезвого Энглтона цитируются в другом примечательном фильме, вышедшем в 2025 году – жизнеописании журналиста-расследования Сеймура Херша "Сокрытие" (реж. Лора Пойтрас и Марк Обенхаус).

25. "Сатанинская свиноматка" (режиссер Роза фон Праунхайм)

В 2025 году мир кино простился с Дэвидом Линчем, Удо Киром, Брижит Бардо. Есть в списке ушедших и имя Розы фон Праунхайма, одного из родоначальников новой немецкой волны, бескомпромиссного квир-активиста, яркого персонажа берлинской сцены (помню его в образе Майской Феи), скандалиста и хулигана, сохранившего в почтенном возрасте умение и желание шокировать ханжей и высмеивать лицемеров. Роза фон Праунхайм снял несколько автобиографических фильмов (в частности, о своей матери, родившей его в рижской тюрьме в 1942 году), и "Сатанинская свиноматка", вышедшая на экраны незадолго до его смерти – своего рода подведение итогов, с неизбежным самолюбованием, но без особого пафоса, а, если он кое-где и появляется, его тут же душит благородная самоирония.

Во время перестройки во многих научных и популярных изданиях появились сообщения о том, что первым гражданином СССР, заболевшим СПИДом, был военный переводчик, работавший в Африке и заразившийся там ВИЧ через однополый контакт. В этих публикациях было много фактических ошибок, да и сама идея поиска единственного виновника, "нулевого пациента", на которого можно свалить вину за эпидемию, сомнительна со многих точек зрения. Режиссер-документалист Игорь Садреев в фильме "Один" впервые рассказал историю Владимира Красичкова, скончавшегося в 1991 году в московской больнице.

О работе над фильмом Игорь Садреев рассказал в программе "Культурный дневник" Радио Свобода .

– В конце 80-х я был в Сан-Франциско, когда еще не существовало никаких лекарств, и видел, как целые дома выставлялись на продажу за бесценок, потому что все жильцы умерли. Видел акции протеста – по улицам носили пустые гробы, чтобы привлечь внимание властей к проблеме. В СССР ничего подобного не происходило, хотя в ту пору было много уличных акций, а эта тема не была запретной.

– Очень хорошо, что вы вспомнили акции протеста в Сан-Франциско, потому что в 1987 году, когда в Советском Союзе официально появился тот самый "нулевой пациент", а вернее первый советский гражданин с ВИЧ, в Нью-Йорке появилось движение под названием Act Up. Само квир-комьюнити фактически взяло жизнь в свои руки. Не дождавшись адекватной помощи от администрации Рейгана, люди стали выходить на улицы, протестовать и действительно выносить гробы.

И вот когда я спрашивал одного из героев своего фильма, Гену Рощупкина, почему такого не могло быть в Советском Союзе, он дал простой ответ. В то время гей-комьюнити в Советском Союзе таковым себя просто не ощущало. Нельзя его было назвать комьюнити.

Конечно, были люди, которые все про себя понимали. Те, кто приходил на встречи к Большому театру в Москве или в "Катькин сад" в Ленинграде, на плешки так называемые. Были кафе, где тоже встречались советские геи, знаменитое кафе "Садко" в Москве. Но, конечно, нельзя было назвать это комьюнити. Зачатки стали появляться в начале 90-х, но быстро пропали. Поэтому в ситуации, когда государство не боролось с эпидемией, в ситуации, когда обществу было на это абсолютно наплевать, помощь могла исходить со стороны самого комьюнити, но, к сожалению, его тогда в Советском Союзе не было. Не уверен, что оно появилось позже. И в России последние 20-30 лет оно тоже не сформировалось.

– Геннадий Рощупкин, которого вы упомянули, – человек с уникальной судьбой. Вы цитируете в фильме телепередачу, где он выступал с открытым лицом и рассказывал, что ВИЧ-инфицирован. Он участвовал в начале 90-х и в программах Радио Свобода, говорил об эпидемии СПИДа. Тогда врачи считали, что он обречен умереть через несколько лет, но он жив, переехал в Киев и рассказывал у нас в эфире о том, как живет россиянин в Киеве во время войны. Феноменальная судьба.

– Расскажу историю, которая не вошла в фильм. Владимир Красичков скончался осенью 91-го года, а Геннадий Рощупкин устроил голодовку в больнице на Соколиной горе, потому что условия там были ужасные, и, когда люди умирали, приходилось стучать горшком в стену, чтобы вызвать медсестру, потому что не было даже кнопок вызова. Несколько дней Гена голодал, о нем написало несколько изданий, в том числе газета "Тема", и условия немного поменяли. Еда стала чуть лучше, потому что она тоже была чудовищной. Так что Гена проявил себя активистом еще в 91-м, хотя ему было 19-20 лет, но вообще у него удивительная и уникальная судьба. Люди, которые получили ВИЧ в начале 80-х, к сожалению, не дожили до первого лекарства, более-менее эффективного. В конце 80-х появился азидотимидин, препарат, который на время сдерживал вирус, но он был очень токсичным и спасти людей не мог. А первое по-настоящему эффективное лекарство появилось в середине 90-х, так называемая высокоактивная антиретровирусная терапия, и благодаря ей миллионы людей по всему миру, в том числе в России, продолжают жить с вирусом, и, как сейчас врачи говорят, люди с этой терапией живут неограниченно долго, то есть столько, сколько им позволяет физический ресурс организма.

– Существует миф о "нулевом пациенте", и он занимает место в популярной культуре. Есть даже мюзикл Джона Грейсона . Но ведь никакого "нулевого пациента" на самом деле не было и теория о том, что СПИД появился в 1980-х, неверна. Существуют образцы вируса 50-х годов, а сейчас считают, что он возник в Африке в самом начале 20-го века.

– Да, абсолютно. Удивительным образом появление "нулевого пациента" в Советском Союзе совпало с появлением "нулевого пациента" в Америке. Тот самый 87-й год – в нем удивительным образом многое сходится. Тогда вышла книга о том, что Гаэтан Дюга, бортпроводник авиакомпании Air Canada, является "нулевым пациентом". Автор это в старых медицинских отчетах нашел, начала 80-х. Много лет спустя подтвердилось, что Гаэтан Дюга не был "нулевым пациентом", просто эти медицинские отчеты прочитали неправильно. И Владимир Красичков, конечно, не был "нулевым пациентом" в Советском Союзе. Его можно назвать первым советским гражданином, у которого диагностировали ВИЧ, но это говорит не в пользу врачей, потому что эпидемия в стране уже была, люди с вирусом уже были. Очевидно, что были люди, которые умирали от СПИДа, но советские врачи просто не могли его диагностировать, и это говорит о том, как вообще была устроена система здравоохранения в стране. Ну а что касается концепции "нулевого пациента", это просто такой токсичный термин, который сейчас вообще стараются не употреблять, потому что даже если чисто теоретически представить себе, что можно обнаружить первого человека, который привёз вирус в страну, это совершенно ничего не доказывает и не объясняет. Когда идёт глобальная эпидемия, вирус обязательно проникнет в страну с этим человеком или с другим.

То же самое происходило с ковидом. И мы видели попытки найти "нулевого пациента", у которого впервые появился ковид, что тоже абсолютно бессмысленно. Но общество таким образом пытается отгородиться и защититься. Ведь если ты находишь виноватого, это немножко снимает страх, а с другой стороны как бы вину с тебя. Классический поиск козла отпущения. Вот с Владимиром Красичковым в своё время произошло ровно это. Какой-то гей заразился, привёз в Советский Союз вирус. Всё понятно, кого ненавидеть, кого бояться. А думать о том, какие у тебя самого риски получить вирус, и как-то менять своё поведение, сексуальное и не только, – зачем? Ведь понятно, кто болеет, и понятно, как вирус передаётся, и кто его завёз. Такие шоры, которые люди с удовольствием надевают.

– Тем не менее, Владимир Красичков стал героем вашего фильма. Я читал в ваших соцсетях, что вы обнаружили людей, которые его знали, уже после того, как фильм вышел.

– Это самое удивительное, и такое очень редко случается: уже после выхода фильма появилось гораздо больше информации, чем было у меня, пока я фильм делал.

О Владимире Красичкове известно очень мало, а подтверждённых фактов практически нет. Я опирался на научные статьи о нём, написанные его лечащим врачом Валентином Покровским, и на несколько интервью, которые тот же Валентин Покровский давал в конце 80-х, когда появлялись первые брошюры, посвящённые ВИЧ и СПИДу, и газеты много об этом писали. Начиная с 87-го года в советских СМИ пошла волна информации. Но всё это было разрозненно. Я не мог найти ни родственников Владимира Красичкова (хотя знал, что он родился и жил в Армавире), ни людей, с которыми он вместе работал в Африке. С 80-го по 82-й годы он был переводчиком, там он получил вирус и оттуда приехал в Москву. Фактически его вернули в Советский Союз, потому что не могли понять, что с ним происходит. Лечили от всего на свете. Мне удалось найти людей, которые знали его в последние годы в больнице на Соколиной горе. Это Геннадий Рощупкин и ещё один человек, в ту пору 18-летний парень, который оказался с ним в соседней палате, и Владимир умер у него на руках.

Но когда вышел фильм, внезапно стали писать люди, которые знали Владимира Красичкова ещё по Армавиру, и это были его ученики, потому что после возвращения из Африки он работал в школе учителем английского языка. Что он делал до Африки, не очень понятно. Есть теория, что он был военным переводчиком или как-то был связан с армией. Тут я не могу, к сожалению, до сих пор найти концов. Но точно известно, что после Африки он работал в школе.

И вот воспоминания Татьяны: "Владимир Алексеевич Красичков преподавал у нас английский язык и был нашим классным руководителем. Класс был разделен на 2 группы – англичане и французы. Англичане частенько зависали у него на большой перемене, перед началом урока, особенно девчонки... Любитель был чего-нибудь рассказать интересное. В совершенстве знал английский язык. Он был невысокого роста, худой, волосы светлые, носил обувь на платформе, брюки очень расклешенные и пиджак. И обязательно с большим черным портфелем. Очень запомнились его худые, длинные пальцы с коротко подстриженными ногтями. А кожа на руках была бледная, даже с голубизной. Он был аккуратный, даже педантичный, очень следил за своей внешностью. Это был 1978 год".

Не ожидал я, конечно, встретить людей, которые его знали лично. Я у них попросил фотографии, и очень надеюсь, что мы увидим Владимира. Один из моих мотивов делать этот фильм состоял в том, что не существовало ни одной фотографии, ни одного видео с Владимиром Красичковым. И мне удалось найти буквально 40 секунд, которые в конце фильма я показываю. Это запись 90-го года, то есть за полгода до смерти Владимира. А вот как он выглядел в 70-е и 80-е, мы не знаем.

Очевидно, что школьные фотографии есть. Кажется, Владимир был довольно известной личностью в своей школе. Его любили, у него было много учеников.

– Два года назад мы с вами говорили о фильме "Белое пальто" , посвященном Валерии Новодворской. Ее "Демократический союз" был создан в 1988-м году. У вас особый интерес к концу 80-х?

– Я, честно говоря, страшный фанат, если так можно выразиться, перестройки и вообще той эпохи. Мне кажется, что это момент, когда одновременно невероятное количество очень пассионарных людей меняли мир своими руками буквально каждый день, каждый на своём месте. Кто-то в журнале "Огонёк", кто-то на уличных акциях протеста или на учредительном собрании "Демократического союза". И я по-разному эту историю рассказываю. Между фильмом про Новодворскую и фильм "Один" был ещё фильм про Игоря Кона, невероятно важного и для меня лично, и вообще для истории страны учёного, просветителя, психолога и сексолога. Он, конечно, выпускал книги до перестройки, но именно в перестройку он огромную роль сыграл в сексуальном просвещении советских людей.

Кон написал невероятное количество статей, давал интервью, в том числе по теме ВИЧ и СПИДа. Он тогда ещё говорил, что сама идея так называемых "групп риска" порочная и неправильная. Говорил о том, что советские презервативы чудовищные, их невозможно использовать. А это действительно была гигантская проблема. Так же, как отсутствие одноразовых шприцев. Я с удивлением обнаружил, что в книге Бориса Ельцина "Исповедь на заданную тему" на первой странице первого издания было написано, что все деньги от ее продажи пойдут на закупку одноразовых шприцев у заграничной компании, потому что в Советском Союзе их не было. Более того, деньги от лекционного тура по Америке в 1989 году Ельцин тоже перечислил в фонд "АнтиСПИД" на закупку одноразовых шприцев. Вот та самая эпоха, те самые люди, которые творили историю каждый день, вот буквально во всем, чего они касались.

Надеюсь, что мне удастся еще сделать не один фильм про эту эпоху, потому что количество нерассказанных историй о перестройке огромное.

Осенью 2022 года участникам арт-коллектива "Что делать" Ольге Цапле и Дмитрию Виленскому пришлось спешно покинуть Россию после того, как в их петербургской квартире прошел обыск по делу, возбужденному против Макса Евстропова, основателя "Партии мертвых".

Группа "Что делать" уже 3 года работает в Германии и недавно завершила мультимедийный проект "Упал, вставай", в центре которого находится полнометражный фильм "Песни надежды и отчаяния". Его премьера состоится в январе на кинофестивале в Роттердаме.

Персонажи панорамической картины "Крестьянская война в Германии", созданной в ГДР Вернером Тюбке, оживают и катят тележку с Облаками апокалипсиса к Черной горе надежды. У них диковинные прозвища – Бросок Костей, Лисий Хвост, Мертвый Барабанщик, а маршрут им определяет Фокусник при помощи карты, похожей на игру "Змеи и лестницы". Другой референс – фильм Райнера Вернера Фассбиндера "Поездка в Никласхаузен" (1970), в котором обыгрывается история пастуха-проповедника Ганса Бёма, объявленного еретиком и казненного в 1476 году.

О том, почему художники выбрали этот сюжет, и как Крестьянская война XVI века связана с горестями современных русских эмигрантов, Дмитрий Виленский и Ольга Цапля рассказали в программе Радио Свобода "Культурный дневник".

Дмитрий Виленский: Проект, о котором мы будем говорить, оказался очень немецким в своих отсылках и требует пояснений. Он связан с пятисотлетием Крестьянской войны. Об этой войне помнили в Восточной Германии, а в Западной про нее забыли. Теперь решили вспомнить бойню, которую марксисты объявили провозвестником будущих революций, и это значит, что Германия делает новую попытку преодолеть провалившееся объединение в культурно-историческом контексте. Проект, в который мы были приглашены, был посвящен теме Крестьянских войн, как началу революционных процессов в обществе, а также экологической катастрофе и всему другому актуальному…

Мы сперва не очень понимали, что с этим делать, но, начав копать тему, вышли на эту историю через панораму Крестьянских войн Тюбке.

Вернер Тюбке, очень значительный в ГДР художник, основатель Лейпцигской школы, был приглашен сделать панораму раннебуржуазной революции и ее истоков на месте этой битвы. В чистом поле, недалеко от городка Бад-Франкенхаузен был построен гигантский круглый мемориал (1976—1987). Эта панорама считается одной из самых больших в мире картин, потому что она нарисована на холсте, который произвели в Иваново и привезли в ГДР. Одной краски там четыре тонны.

Ольга Цапля: Это гигантское произведение, полное всяких аллегорических и исторических фигур, и когда ты попадаешь внутрь этой панорамы, они как будто бы начинают двигаться вокруг тебя, у тебя даже начинается головокружение, потому что это круг, это произведение, замкнутое на себя. Из него нет выхода. И, главное, что оно посвящено поражению. Там все плохо: крестьяне убиты, Томас Мюнстер, их вождь, стоит печальный, флаги повержены. И все аллегории такие же безрадостные. То есть это поражение, из которого нет выхода. И мы подумали, что это произведение очень созвучно нашей сегодняшней ситуации – мы тоже не видим выхода из тупика, в котором оказались. Мы у разбитого корыта, и нам нужно чудо. Потому что только чудом можно отсюда выбраться. Кстати, безоружные крестьяне пошли за Мюнстером потому, что они верили в чудо. Он им обещал. С ними этого не случилось, но, может, нам повезет больше.

– Отсюда заклинание "Упал, вставай"?

Ольга Цапля: Да, это главное содержание нашего фильма. Вставай и иди дальше. Даже если ты идешь по кругу. Потому что в нашем фильме мы повторили структуру панорамы – это замкнутый на себя луп. Правда, у нас он имеет форму восьмерки, как вы можете видеть на карте, по которой Фокусник переставляет наших героев. И наши герои это знают, они уже не первый раз идут по этому маршруту, но каждый раз, когда они приходят на Черную гору надежды, у них есть шанс, что кости, которые бросает Фокусник, выпадут так, что их выбросит к Чуду. Фокусник, конечно, каждый раз мухлюет. Но шанс-то остается?

Так что, даже если ты уже совсем мертвый, вставай, отряхни друга, и идите себе потихоньку дальше.

– Из ваших актеров я узнал только одного человека – Макса Евстропова, основателя "Партии мёртвых". Он играет Мёртвого Барабанщика в прекрасном костюме, с внутренностями наружу. В фильме вы представляете каждого участника, и это незаурядные люди.

Ольга Цапля: Мы приехали в Германию не на пустое место, у нас тут много друзей. Дружба вообще мне кажется важнейшей составляющей жизни, и в нашем фильме она играет гигантскую роль. Во-первых, в фильме играют наши друзья. Старые и новые. Это важно. И этот фильм с самого начала вырастал как коллективная работа людей, которые могут слушать друг друга. Тут нам, конечно, повезло, что наши друзья – мощные профессионалы, каждый в своей области. Маша Маркина, которая стала музыкальным директором фильма, оперная певица и социальный работник, Вера Щелкина – хореограф, Ангелина Давыдова – известный журналист-эколог, Макс и Леня Харламов – художники, Леша Маркин – историк искусств и антивоенный активист, Саша Карпов – молодой философ, Соня Шайкут – восходящая звезда буто-танца. Ну и, конечно, Коля Олейников – наш старый друг, член коллектива "Что делать".

Наша работа происходила так: мы позвали наших друзей, открыли книжки с панорамой Тюбке и предложили им выбрать героя, которого бы они хотели сыграть. Но условие было – не брать исторических персонажей, которые довольно широко представлены в этом произведении, а искать какие-то малозначительные предметы и явления. Мы хотели говорить о малых силах, которые, как мне кажется, теперь становятся очень сильными. Но это отдельный разговор. И вот Макс Евстропов выбрал для себя Мертвого Барабанщика, Маша Маркина – Радугу, которая возносится над полем битвы, как символ надежды. Башмак – это у нас Лёня Харламов, он художник, он думает о достоинстве. Лёша Маркин – Весы, которые держит в руках Правосудие. Эти Весы всё время колеблются, потому что Правосудие о чём-то думает, а Весы держат баланс. Мир вышел из равновесия, поэтому Весам все сложнее держать этот баланс. Вера Щелкина – Лисий Хвост. Это на панораме яркий герой, его тащат на веревках несколько странных персонажей. Мы стали думать, кто он в нашем фильме? Это то, что отрезали от лисы. Это в принципе мы сами, мигранты, нас отрезали. Мы – лисьи хвосты. В нашем фильме Хвост хочет, чтобы его пришили к новому обществу, но что-то плохо пока получается. Рыба – тоже заметная фигура. На картине это большая синяя Рыба, из нее вырастает пузырь, а в нем мы видим затопленные города. У нашей Рыбы, Сони Шайкут, тоже есть пузырь, и ей очень тяжело, и мы не знаем, когда у нее этот пузырь вырвется из рук, и все в фильме пытаются ее поддерживать. Понятное дело, что однажды это все равно произойдет.

– Я увидел террикон и решил, что вы снимали в Руре. Но это Саксония, город Хетштедт. Почему вы выбрали его?

Дмитрий Виленский: Это небольшой бывший шахтерский город, но он находится в зоне, где происходили события Крестьянской войны 1525 года. Это полчаса от панорамы Тюбке. Нас он привлек тем, что в нем был дом, предоставленный ассоциацией Werkleitz, в котором могли жить 10 человек, что сильно помогло бюджету фильма. Ну, а помимо этого, мы там обнаружили уникальный монумент ГДР-советской дружбы. Это пожалуй единственная постсоветская референция в фильме. Все остальные чисто немецкие. Во-вторых, мы там обнаружили усадьбу Новалиса, где он родился и умер. А у нас есть романтическая немецкая линия. Это еще одна фигура, о которой Оля не упомянула, – Муза, Покидающая Германию. Ее играет Коля Олейников. Это прекрасная и безумная квир-муза, которая агитирует за Палестину, но не находит отклика. Она поет свою песню солидарности с Палестиной как раз у усадьбы Новалиса.

– Два слова о памятнике. Он посвящен советскому газопроводу?

Дмитрий Виленский: Да. Памятник, посвященный празднику проводки газа на медеплавильный завод, который там был. В честь этого установили факел к небу. Внутри есть музей, и до сих пор есть сообщество активистов, которое ему поклоняется.

– А тележка с Облаками апокалипсиса тоже с панорамы Тюбке?

Дмитрий Виленский: Да, на панораме это полыхающие зловещим светом гигантские облака. Мы их попытались повторить из доступных нам материалов. Ну и потом нам нужно было их в чем-то возить. Так и появилась тележка.

Ольга Цапля: Мы думаем, что облака легкие, но нет. Если это облака апокалипсиса, то их тяжело тащить.

– Как и бремя эмиграции. Как прошли ваши три года в Германии?

Дмитрий Виленский: Мне оказалась близка старая позиция бундовцев – профсоюзников, социалистов, еврейских леваков первой половины ХХ века. Они говорили: мы должны быть здесь и нести ответственность за то, где мы сейчас – принцип doikeit. Как Псой Короленко поет: "глупенькие сионисты, вы такие утописты… мы в России останемся бороться с Николаем". Так и мы остаемся в Германии и очень увлеклись местной жизнью с ее драмами, политическими противостояниями и насыщенной культурной средой, с самыми разными сообществами. И наш фильм про Германию, но это взгляд людей, которые здесь не местные. Anxious and Curious, "Взволнованные и любопытные" – такое у нас было рабочее название. Там вся эта политика, AfD, Фассбиндер, Тюбке, средневековая музыка времен Крестьянской войны. Для нас этот фильм – манифестация присутствия здесь и критический взгляд на то, что происходит вокруг с множеством вопросов. Когда мы приехали и начали знакомиться заново со старыми и новыми товарищами, мы подумали, что нам нужно создать труппу, с которой мы можем работать над разными большими задачами. Чтобы у нас был свой хореограф, музыкант, талантливые исполнители (такой взятый нами образец из антитеатра Фассбиндера). И в этом фильме это все и состоялось. Сейчас мы делаем новую большую работу с той же труппой.

Ольга Цапля: Труппа, мне кажется, это не совсем точное название. Я думаю, это коллектив друзей, которым интересно работать вместе. Тут я повторяю свою мысль о дружбе – в эмиграции понимаешь ей новую цену. В эмиграции и перед лицом глобальных экологических, политических и экономических изменений, который происходят прямо сейчас, последствия которых будут заметны очень скоро. Хорошо точно не будет, но дружба и взаимная поддержка нас могут спасти. И когда я говорю о дружбе, это не коллективность, не просто сообщество. Дружба предполагает какой-то другой уровень приятия, которому нам еще нужно учиться. У нас есть в Берлине место, которое называется Chto delat Emergency Project Room, где мы проводим эту политику. Да, дружба как политика. Внутри нашего пространства нет драк. Эмигрантское сообщество бурлит, происходит дележ всего: ты прав, ты не прав, ты за это, ты не за это. А мы создали место, где происходит диалог, или, во всяком случае, мы стараемся, чтобы он там был. Это не очень просто, этому нужно учиться, но я всем сердцем чувствую, что это первоочередная задача. И это место не только для россиян. Это интернациональное пространство. Там происходят встречи российской диаспоры с интернациональной берлинской публикой.

Дмитрий Виленский: Когда мы убежали, мы сразу же начали Школу чрезвычайных ситуаций. И эта школа возникает в разных местах. Когда мы оказывались там, где много потерянных ребят, которые бежали из России, мы стали связывать их с нашими старыми товарищами, которых знаем по десятилетиям совместной работы. В Болгарии, в Армении, в Швеции, в Германии. Это помогает нам всем навигироваться, не быть потерянным.

– Труппа, вышедшая из картины, направляется к Черной горе надежды и поет песни отчаяния. Чего больше – надежды или отчаяния? Какие пропорции?

Ольга Цапля: То, что там происходит, это уже надежда после надежды. Этих странных персонажей ведет вперед (или по кругу) уже не надежда, а вера в чудо. Наверное, уже усталая вера в чудо. И вот когда надежды уже больше нет, тогда и появляется этот их гимн: "Упал, вставай". В целом, это основное содержание фильма.

Дмитрий Виленский: Это традиционная диалектика по Грамши. У тебя пессимизм разума, который понимает, что мы в ситуации катастрофы и уже ничего не починить. С другой стороны, у тебя оптимизм воли, потому что человек – это биологическая создание, и, пока он жив, его тянет что-то делать, нести что-то хорошее, вступать в отношения, трансгрессировать каким-то образом. И это неистребимо.

Но и плюс к этому ты все время заинтригован этим миром, ты сохраняешь этот интерес даже перед злом. Тебе интересно каких-то других людей читать, разговаривать, думать, отстаивать что тебе важно. Если ты художник, ты неминуемо делаешь новые вещи, каких еще не было до этого момента, и это тебя поддерживает. Сейчас мы делаем новый проект, построенный на оппозиции двух типов сознания – сознания людей, занимающихся ремонтом, починкой, перекройкой общества, и сознания апокалиптического, которое сейчас тоже распространено и среди традиционных левых мессианистов, и среди ультраправых технофашистов. Крестьянское восстание тоже было апокалиптично, у них вместо будущего было Второе пришествие. Сейчас мне кажется, что у многих из нас вот эта болтанка между "починить, сделать свое местечко", и пониманием того, что "гори оно всё пропадом", то есть человечество ничего лучше своего конца не заслужило.

Ольга Цапля: Да, наш новый проект посвящен ремонту, починке, в широком смысле этого слова. Но я представляю себе починку сейчас как перекройку. Вот, например, у нас был красивый шатер нашего прошлого – демократия, мультикультурализм, другие прекрасные вещи. Мне представляется бархатный шатер, расшитый золотом. Теперь он решительно прохудился, просто дырка на дырке. Починить невозможно, но можно попытаться перекроить и из шикарного шатра сделать практичную палатку. Или даже несколько палаток. Вместо этой красоты нам нужно что-то другое. Я вдруг выяснила, что становлюсь очень практичным человеком, когда думаю о будущем. Интересно, как мысли о будущем из утопии, мечты или даже грезы превратились в практичные размышления.

– А энергия ностальгии, которая часто является пружиной в жизни иммигранта, сохранилась?

Дмитрий Виленский: Конечно, она есть, но это скорее, как я сейчас понимаю, ностальгия по тому, чего нет, как по молодости. Иногда накатит где-то там в лесу: смотришь, такая же сосна стоит, гриб под ней тот же.

Раньше я помню другое чувство: заскучал, садишься на самолет во Франкфурте, летишь в Россию, через два часа выходишь, там все то же самое, по чему и скучал.

Конечно, мы стараемся поддерживать связи, кому-то помогать в России, поддерживать отношения с украинскими товарищами, которым очень тяжело, но политически и социально я уже дистанцирован. Европейская политическая, культурно-социальная жизнь, несмотря на треш и драмы, которые здесь творятся, меня заводит. Мои друзья вступают в партии, занимаются социальной и активистской работой. Я понимаю, что из этого растет, что на кону и на что можно реально влиять.

А что там, я уже плохо понимаю. И более того, когда мне говорят: "Мы тут соберемся, сделаем программу для России будущего, будем ждать, когда откроется окно возможностей", я не понимаю, про что это и как это может иметь отношение к моей жизни.

У меня была статья "Искусство вне политики, фашизм вне критики?". Я в ней анализирую, как та ситуация, которая описывала искусство в России до войны, снова воспроизводится и нормализируется. С этими вернисажами, с прекрасными художниками, которые куда-то ездят, открывают резиденции, проводят фестивали-биеннале. Я и тогда к этому имел мало отношения. А сейчас совсем не хочу иметь, кроме грустной поэтической связи с диссидентскими голосами, оставшимися в России. В общем та связка общей судьбы, которая определяет принадлежность к народу, порвалась.

Ольга Цапля: У меня нет ностальгии, потому что я думаю, что мы утащили с собой всё самое важное, что у нас было там. Конечно, там осталось близкие и драгоценные друзья, по которым я сильно скучаю, но, тем не менее, мы вытащили то, что мы строили там, и продолжаем строить здесь. Есть такое растение – лох серебристый. Мое любимое. Во-первых, он лох. То есть, неудачник. Но при этом серебристый и не убиваемый. У него есть стратегия, которой можно поучиться. Ты видишь: стоит один лох серебристый, а рядом другой лох серебристый. А потом через дорогу ещё лох серебристый, и ещё лох серебристый. Так вот, это тот же самый лох серебристый. Он просто отправляет своих пасынков под дорогой, под границей. Конечно, нельзя сказать, что наша жизнь в Германии та же самая, что была в России, но мы продолжаем делать то, что и раньше считали важным.

Дмитрий Виленский: У меня есть понимание радикального разрыва с прошлым и открытость новому. Я сейчас ощущаю своё место в культуре совсем по-другому, чем когда мы жили в России.

Раньше было понятно, кто мы такие. Типа, группа, живущая в Петербурге, критически относящаяся к российской власти, пользующаяся наследием культурного авангарда, имеющая к нему особый доступ из-за языка и активистской позиции, и вот ты приезжаешь на Запад, и всем это понятно и интересно. Но сейчас другая ситуация, и на вопрос "кто ты?" очень сложно ответить, к тому же все эти голоса, связанные с Россией, мало кому сейчас нужны.

Приходится выстраивать новую сеть отношений, в которой надо заново изобрести себя, и это захватывающий процесс. Поэтому для меня этот период – это длинное новое рождение. Была беременность три года. И вот появился этот фильм. Мы разродились, и сейчас это дитя будет расти, будет учиться новым вещам. Уже говорит на немецком. Будет вырастать, прорастать, находить себе друзей, любить, у него будет своя новая жизнь.

Доктор филологии Алексей Тихонов исследует живой язык европейской молодежи на перекрестках немецкой и славянских культур. Методы 34-летнего сотрудника кафедры славистики Университета Цюриха сочетают лингвистику, социологию, культурологию, цифровой анализ. Как рэп реагирует на войну, травму, настрой людей? Ответы – в интервью для Радио Свобода.

– Почему язык немецкой молодежи изучается через рэп, а не литературу или кино?

– Когда я был учителем русского языка в Еврейской гимназии в Берлине, услышал там в разговоре учеников: "Чем сегодня вечером загружен, братан? (Na, was machste heute Abend, Bratan)". С этого и начался мой исследовательский интерес к рэпу, я стал изучать эти языковые шифры как филолог. В литературе и кино такие примеры тоже есть. Недавно издательство Reclam выпустило книгу "Woyzeck in Jugendsprache!" классическую пьесу Георга Бюхнера, переписанную молодежным сленгом. Есть мемуары "Mama Ukraina, Papa Russia" 37-летнего немецко-украинского рэпера из Дармштадт-Кранихштайна Olexesh. Такая литература тоже дождется своего часа.

– Вы анализировали тысячи строк немецкого рэпа со славянизмами, вроде "братан", "давай", "сука", "блять". Почему они нравятся немецким подросткам?

– Не только немецким. Славянизмы и ранее выстреливали в немецкой или мировой поп-культуре. Например, западногерманская группа "Dschinghis Khan" пела про Москву ("Moskau", 1979), "Boney M". пели про Распутина ("Rasputin", 1978). Но у них русские слова работали неаутентично, это был скорее культурный цирк вокруг да около. Авторы и авторки современного немецкого рэпа применяют славянизмы иначе. Этому жанру вообще присуща поголовная аутентичность: у пацана с улицы пацанский язык. И если моя улица говорит на миксе немецкого, турецкого, русского, польского, арабского, то и я должен читать свои тексты на точно таком языке, иначе меня слушать не будут, а я не хочу быть лузером. Рэперы и рэперши органично применяют известные молодежной аудитории слова в естественном контексте. А для кого это ново, тот пополняет словарный запас из треков и в своем кругу общения.

– Например, любимое рэперами слово "братуха", в чем его прикол?

– Это одно из множества исключений: язык маркирует это слово по гендеру, а не роду. В русском языке установлено 129 существительных, которые кончаются на "уха". 128 из них – грамматически женского рода: "везуха", "групповуха", "движуха", "расслабуха", "сеструха", "цокотуха", "чернуха". По суффиксу "братуха" казалось бы тоже должно быть грамматически женского рода, но по смыслу – это же мужчина, парень.

– Рэп щедр на подтексты, которые режут без ножа: сексистские, антисемитские, расистские. При этом подлинность рэпа сертифицирована улицей. Улицу винят, что она "портит" человека и язык, расшатывает устои. А что говорит наука?

– Я считаю, что рэп как жанр, ни в коем случае не портит язык. Он показывает живой язык, на котором говорит молодежь и при этом не придумывает нового. По сути, он отражает реальность без попыток что-то внедрять в язык. А по поводу устоев… Думаю, полезно вспомнить, как недавно демонизировали "The Beatles" и Элвиса Пресли (некоторые догматики до сих пор верят, что рок прислан нам из ада). Не скажу за всех, но в Германии, Австрии, Швейцарии знаменитые тексты рок-н-ролла сейчас учат в школе. И уже сегодня в Германии учителя по желанию разбирают с учениками немецкий рэп конца прошлого – начала нашего века, где понятно и цензурно выражены жаркие темы: бедность, миграция, глобальное потепление, наркотики, проституция и т. д. Считаю важным, что недавно вышел документальный фильм про немецкого рэпера Haftbefehl. Союз немецких школьников предложил изучать тексты и таких современных немецких поэтов, может не вместо Гёте, но хотя бы рядом с ним в учебниках. Чтобы меньше говорили глупостей про порчу языка и устоев, хорошо бы рэп правильно контекстуализировать, разбирать, учить молодежь критически подходить к смыслу, вслушиваться, вдумываться. Рэп – больше, чем развлечение. Он проговаривает вслух очень политизированные идеи, которые 100% требуют пристального внимания.

– В англоязычном рэпе легко встретить обидное для девушки слово "bitch" (стерва). Что замечает филология?

– Рэперки разделались с этим легко. Словом "bitch" они называют самих себя и наделяют его новым смыслом: яркая, дерзкая, уверенная, сильная. Lady Bitch Ray ставит "плохое" слово в свой псевдоним. Schwesta Ewa называет свой альбом "Kurwa", она и сама о себе так говорит; из текстов следует, что ей известен опыт секс-индустрии и проституции; её автобиография "Откровения: Жизнь трахает тебя сильнее всего" ("Enthüllungen: Das Leben fickt am härtesten") стала бестселлером. Тут не метафора, а реальность, рэп рассказывает о том, как женщина эмансипировалась в том числе через рифму, ритмическую речь и уличный жаргон и обрела другой способ заработка.

– Можно назвать примеры антисемитизма в немецком рэпе?

– В текстах уже упомянутого Haftbefehl, по ряду оценок – "лучшего немецкоязычного рэпера всех времен", встречается, например, "сбываю кокаин евреям с биржи" ("ticke Kokain an die Juden von der Börse"). Отдельно сам артист дал понять, что "уважает любую культуру и не имеет ничего против евреев". А дуэт Kollegah и Bang в 2017-м среди прочего прочёл "Моё тело рельефнее, чем узников Освенцима - Устрою снова Холокост, приду с коктейлем Молотова" («Mein Körper definierter als von Auschwitz-Insassen – Mache wieder mal ’nen Holocaust, komm an mit dem Molotow»). В медиа была большая дискуссия с критикой антисемитизма, гомофобии, мачизма, оскорблений женщин и групп населения, наконец, судебное разбирательство учло стилистику "гангстер-рэпа". После того, как Kollegah и Farid Bang посетили Освенцим, их тексты более осторожны со смыслом, который может несправедливо "причинить многим боль".

– Второе поколение мигрантов часто между культурами. Рэп кричит о гибридных идентичностях: "и украинец, и русский, и Azzlack, и берлинец…" Почему?

– Когда рэперы или фанаты кричат "я немец", "я украинец", "я русский", "берлинец", "франкфуртовец", полагаю, они ищут себя и рано или поздно, несомненно, найдут. Есть разница в культуре, образе жизни, подросток из эмигрантской семьи или подросток, у которого в роду немцы до седьмого колена. Я отмечаю тенденцию, что рэп сближает подростков из разных социальных групп, которые слушают его. Среди моих знакомых есть такие, которые 5-7 лет назад восклицали: "Haftbefehl – это ужасный немецкий язык, бессмысленный набор слов!". Между тем его тексты – на пике многоязычия в немецком рэпе, и сегодня журналисты и филологи пишут, что это слова со смыслом, часто глубоким – изучим же их пристальнее!

– Почему, на ваш взгляд, молодые восточноевропейцы в Германии охотнее говорят о своей культуре в треках, чем в реальной жизни?

– А что такое культура? И до сегодня под культурой часто понимается не рэп, а классическая музыка, литература. Исходя из этого многие подростки не проводят параллели между тем, что им нравится, и культурой. А ведь популярная культура – часть общей культуры, и классическая, и античная культура когда-то были современными. Уверен, через сто лет что-то из нашего времени назовут классическим. Что касается рэпа, то это перформативный акт. Рэперы понимают, что даже если они находятся не на материальной сцене, но сама песня в интернете и есть сцена, где они как через мегафон говорят: "Мы – немцы польского происхождения, нас очень много! Мы – немцы турецкого происхождения, нас очень много! Услышьте нас!" Странно всякий раз твердить в обиходе: "Мой папа русский, а мама с Украины". А рэп кричит об этом каждому, кто слышит песню.

–Назовёте голоса поколения?

– Попробую. Турецкий рэпер Eko Fresh. Немецко-турецкий Summer Cem. Для восточнославянской и немецкой аудитории Capital Bra и Olexesh. Haftbefehl курдского происхождения, является голосом очень многих молодых людей с нетрадиционной социальной историей, не только курдов в Германии. Ćelo & Abdï из Франкфурта, у первого родители из Боснии и Герцоговины, и его имя пишется по-боснийски, а родители второго из Марокко. Этот немецко-боснийско-марокканский дуэт популярен как в Германии, так и Австрии, Швейцарии. В рэпе успешна интернациональность, "смешение кровей". Есть и реперы чисто немецкого происхождения (хотя что значит "чисто"?), которые читают только на немецком, по моей информации, их называют Studenten-Rapper, пацанам и девчонкам с улицы их стремно слушать, но у них тоже есть своя аудитория, в частности среди студентов.

– Иногда славянизмы в немецком рэпе звучат стереотипно: "хорошо", "пацан", "гулаг", "дурак", "пахан", тот же "братан". Тут культурные игры или новые формы самовыражения?

– И то и другое. Из немецкого рэпа я понял, что авторам песен исторический контекст слова "ГУЛАГ" неизвестен. Они его используют как синоним слова "тюрьма" или "место заключения", по-видимому, не зная, что это советская система лагерей. Более нейтральные "хорошо", "пацан"," дурак" и так далее – это их форма самовыражения, то есть показать себя не только через прямое самообозначение "я – украинец", "русский", "поляк", "турок", а через кодовые слова, которые используются рэпом как маркировка социального, этнического происхождения, личной миграционной летописи. Понятно, если в тексте "я – пацан", то скорее всего, "я - из Украины, России, Беларуси". Если"я играю в дурака", вероятно, большинство мигрантов с постсоветских просторов понимают, о чем речь. Рэп чаще играет с одиночными словами или фразеологизмами, как, например, "пошел на хуй". Я это вижу, потому что длинные предложения на русском или польском фанаты не перенимают. Они, может, и понимают рэпера, но в чаты или комментарии фанатов, которые я тоже исследую, переходят только отдельные слова, которые широко используются и даже видоизменяются, например, от "братан" образуются "братастиш" (bratastisch) или "братиш" (bratisch), что естественно для языка.

– Русский язык атакует европейскую культуру криминальной эстетикой рэпа?

– Уверен, опасности нет. Я смотрю на рэп и в других странах, по моему мнению, феномен влияния славянизмов на немецкий рэп практически уникален. Например, Tovaritch Yuri с пяти лет жил в парижском пригороде Сен-Дени. Он еще более радикально, чем немецкие рэперы, работает с "кгб", "медведь", "шапка-ушанка" и другими советскими клише, но он один такой во Франции. На чешской сцене рэпер Michajlov с украинскими корнями использует "пацан", "хорошо" и т. д., подобно немецким рэперам, но он скорее исключение в Чехии. Тогда как в Германии, Австрии, частично Швейцарии, мы можем говорить о движении. Я сейчас исследую творчество более ста немецких рэперов славянского происхождения. И пусть в их текстах есть криминальная эстетика, думаю, на столетие классика вроде Достоевский, Толстой, Чехов, будет ближе европейскому жителю, чем хип-поп, и рэп в частности; мы это уже проходили с Элвисом и "Beatles". Конечно, не каждый школьник в Германии сегодня знает Достоевского и Толстого (надеюсь, что каждый знает Гёте и Шиллера), но думаю, что отдельные тексты рэперов через 30-40 лет могут стать обязательной частью уроков языка и музыки.

– Какой бы рэп для учебника отобрали?

– Olexesh "Mama Ukraina Papa Russia". Убежден, его следует изучать и обсуждать в широком литературоведческом, историческом, социо-политическом контексте. И, пожалуй, "One Night Stand" Capital Bra.

– В 2018-м на четвертом президентском сроке стало ясно: "Путин – навсегда". Как реагировали рэп и власть?

– Власть первая начала. Депутаты Госдумы в 2018 году посадили рэперов за круглый стол обсудить будущее. Год стал пиком такой коммуникации. Договорились, что рэперам и правительству не по пути. Далее пошли отмены концертов, аресты. Среди первых наехали на Хаски. Его позиция долго была неясной. Сегодня его творчество склоняется к поддержке политики российской власти. Хотя прежде у него были протестные тексты. Так ранее на день рождения Путина он выпустил клип "Седьмое октября" с портретом Путина, который стареет, умирает, и тело разлагается. И в том числе Хаски ездил с концертами на оккупированный Россией украинский Донбасс. После 2018-го российские рэперы разделились. Одни стали критиковать российскую политику еще яростнее, кто-то из них посидел в тюрьме, другие уехали из страны, ушли из музыки. Другие косвенно или открыто поддерживают власть или не перечат ей, чтобы избежать репрессий. Пишут тексты для вечеринок и, не дай бог, упомянуть наркотики, ЛГБТ+, ругать политику государства или армию, это тоже теперь статья в России.

– Что показало ваше исследование об упоминании Путина и Медведева в рэпе разных европейских стран?

– Я собрал и изучил такие высказывания с 2006 по 2024 годы. По 2012-й о Путине читали рэп негативно. С 2013-го тенденция начала меняться, появились и положительные высказывания о Путине и частично Медведеве. В 2018-м вышли исключительно положительные треки о Путине и его политике. А когда пошел четвертый путинский срок, число критических реплик постоянно росло, достигнув в 22-м максимума – 70%. Это присуще не только русскому рэпу. Я проанализировал более ста песен из 12 стран, где тот или иной рэпер стал коммерчески успешным. Например, хотя Oxxxymiron, Лигалайз, Моргенштерн, Noize MC сейчас в эмиграции, успеха они добились в России. Общий расклад по числу упоминаний Путина и Медведева за 19 лет следующий: Россия (68), Германия (7), Украина (6), Польша (2), Беларусь (2) и далее Хорватия, Северная Македония, Сербия, Греция, Франция, Великобритания, Австралия по одному.

– Российская власть боится рэпа. А как с этим в Германии?

– В России уже и рэперы боятся чиновников, особенно если те из министерства внутренних дел, а не культуры. Уже далеко не в каждом тексте "менты – козлы". В Германии, Швейцарии, Австрии, по моим наблюдениям, рэперы на словах стараются держать дистанцию с чиновниками, часто подчеркивают в интервью, что они не хотят иметь с политикой общего. На деле же рэп, который объединяет многотысячную молодежную интернациональную аудиторию, остросоциален и политизирован. Когда Capital Bra критикует идеи "Альтернативы для Германии", в ход идут и "к чёрту АдГ" (fick die AfD) и "Снег – с рук канаков, в башке – АдГ" (Holen bei Kanaken Schnee, doch wählen dann die AfD), где "снег" – кокаин, "канак" – мигрант. Однако недавнее его интервью на TikTok дает мне повод думать, что курс этого рэпера может меняться, мол, не все заявления ультраправых популистов так уж глупы.

– Это тенденция в немецком рэпе?

– Скорее исключение. Большинство немецких рэперов позиционируют себя как жесткие критики политики AfD. Рэп протестует и против Христианско-демократического союза (CDU). Ćelo & Abdï посылали Хорста Зеерхофера "иди на". Будучи главой немецкого МВД с 2018 по 2021 год, он предложил для скорейшей интеграции в Германии обязать семьи мигрантов говорить дома по-немецки. Хотя лингвисты, культурологи и социологи уже несколько десятилетий назад доказали, что это контрпродуктивно. Для успешной интеграции и развития личности родители должны говорить с детьми на том языке, который они знают лучше всего. А язык страны проживания дети выучат в любом случае, в том числе и с рэпом.

– Песня Capital Bra "Kein Krieg in der Ukraine" стала в 2014-м реакцией на аннексию Крыма. Его же "Stop Wars" вышла в марте 2022-го после вторжения России в Украину. Из текстов выходит, что "Украина и Россия ни в чем не виноваты, а виноваты США, мы один народ, у нас один язык". Где граница между политическим высказыванием и пропагандой в рэпе?

– Пропаганда возникает не сама по себе. Это целенаправленное поведение, которое государство заказывает, мотивирует артиста или журналиста, чтобы внедрить людям в головы определенные мысли. Рэпера поднимает из социальных глубин правда, которую знает каждый, а он сказал. На пике популярности его могут пытаться использовать для пропаганды. Тут надо разбирать каждый случай. Например, можно сказать, что некоторые тексты Capital Bra – мёд в уши российской пропаганды, однако сомневаюсь, что за этим российские пряники. Надо бы знать, что он рос в украинском Днепропетровске, в Германию приехал с матерью младшеклассником в начале 2000-х. Его путь к успеху усыпан отнюдь не розами, школу не закончил, опыт краж, наркотиков, тюрьма-малолетка... Вряд ли стоит удивляться, что у такого человека пробелы в истории постсоветских стран.

– Эмоциональная связь между кумиром и поклонниками может быть сильнее пропаганды.

– По моим наблюдениям, у фанатов Capital Bra нет сплоченного политического ядра. Когда он в 2022-м поделился в своем телеграм-канале мнением о вторжении российских войск в Украину, стало ясно: фаны не поняли, на чьей стороне кумир. Они спорили об этом между собой, кто-то постил российский триколор и Z, другой – украинский флаг и "Слава Украине!"

– И сколько у него фанатов?

– В своих исследованиях я ориентируюсь на чарты, YouTube и Spotify. Capital Bra сегодня самый популярный немецкий музыкант, учитывая все жанры, если исходить из количества песен, которые за 12 месяцев попали на первую ступеньку немецких чартов, где молодежь слушает музыку бесплатно в хорошем качестве. В 2018-2019 гг. он стал первым немецким музыкантом, 13 хитов которого стали за 12 месяцев №1 в чартах Германии, Австрии, Швейцарии. С 2014-го несколько сотен его песен попали в Топ 100. Более десятка его клипов имеют на YouTube более 100 миллионов просмотров. По комментариям видно, что ему пишут реальные люди, а не боты. Последовательно использует в своих песнях русский язык рэпер Olexesh, с его текстами я тоже работаю пристально. У него на YouTube десятки миллионов просмотров, и ежегодно как минимум десяток его песен заходит в Топ 20 чартов в Германии, Австрии, Швейцарии.

– Язык рэпа действительно честнее политиков?

– Политики думают, что говорят, ради своих политических целей, а рэперы, по-моему, не думают, что говорят, по меньшей мере, не всегда. Под рэп не расслабишься на диванчике, он задает неудобные вопросы из нутра жизни и, да, пропаганда может хотеть его инструментализировать.

– В Германии власть пытается контролировать рэп?

– Если есть нецензурная лексика – метка стандартная для всех. Надо сказать, что в Германии с 2010-х есть радикально правый рэп, когда рэперы целенаправленно и осознанно читают "долой иностранцев", "Германия – немцам" и т. д. Соответственно, в Германии есть примеры удаления треков с подобными радикальными призывами со Spotify, тем не менее есть множество других платформ, где они чувствуют себя вольнее. У некоторых рэперов возникают проблемы с властью из-за уклонения от уплаты налогов, и к ним приходят с обыском. В 2011 году рэпера Bushido наградили за вклад в интеграцию премией "Bambi" (это немецкий аналог Грэмми). Затем был скандал, так как его тексты известны шовинистическими высказываниями, а считать трудную карьеру этого рэпера с немецкими и тунисскими корнями примером успешной интеграции – на грани издевательства.

– Вы изучали тексты украинских рэперов после российского вторжения в Украину. Украинский рэп стал новым голосом сопротивления?

– Да, украинский рэп является голосом сопротивления против российской агрессии. После 2014 года в Украине и рэп, и рок, и поп высказываются против российского вторжения. 22-й год поставил для украинских артистов вопрос ребром: на каком языке я буду дальше петь, читать, говорить со своей публикой со сцены. И абсолютное число музыкантов выбрало украинский. У рэпера Monatik изначально тексты были на русском, он перешел на украинский. Суперпопулярна в Украине рэперка alyona alyona (в Германии тоже у нее проходят концерты). Молодая группа "Хейтспіч" из Одессы и Сум создана в 22 году. У них очень много треков про войну. Трек "Я вб'ю всіх богів" получил два с половиной миллиона просмотров. А трек "Руzzкий мир" на грани рэпа и панк-рока весь о том, на каком языке петь и читать. Музыканты очень доходчиво отвечают, что это наш первый и последний трек на языке врага, чтобы русские нас услышали, чтобы поняли, какие преступления их страна творит в нашей Украине. Рэпер T-fest вырос в Черновцах, а карьеру сделал в Москве. В 22-м покинул Россию и стал частично писать на украинском. Интересно, что в 2025-м он вернулся к русскому; из его творческой биографии мне ясно, что русский – его доминантный язык.

– Как вы думаете, может ли появиться "миротворческий" рэп, или это неизбежно конфликтная коммуникация?

– Рэп может быть миротворческим, вопрос – в чьих интересах. Рэпер Юрий Бардаш из Восточной Украины получил российское гражданство, живет в России и очень внятно с 22 года читает рэп о том, мол, "Украина, давай уже сдавайся, и будем жить в мире". Мир, да – под чьим флагом? Такого, чтобы рэп учитывал "интересы всех", не будет. Потому что рэп провоцирует, занимая в том числе радикальные позиции в обществе и политике. Сомневаюсь, что в ближайшие годы или даже десятилетия могут появиться яркие примеры украинско-русского, русско-украинского рэпа "про дружбу" этих стран. Думаю, в Украине будут песни как на украинском, так и русском, они и сейчас там есть, но они будут адресованы своему населению, не российскому. То же относится и к российскому рэпу.

– Если предположить, что у рэпа как стиля есть честь, то если рэп начинает врать, он теряет честь и перестает быть рэпом?

– Корни рэпа социально-политические, он был против дискриминации, в частности черного и латиноамериканского населения в Нью-Йорке 1970-х. Изначально в рэпе было и развлекательное направление – песни для вечеринок, веселых концертов, но все же отцы-основатели жанра в центр ставили социальные и политические темы расизма, бедности и т. д. Если рэп начинает фальшивить, хвалить правительство, которое совсем не прекрасное, то рэп становится лживым. И тогда решают фанаты, будут они его слушать или нет. Я заметил, что часто поклонники жанра не особо вникают в слова или превратности судьбы рэпера. Уверен, в России и сейчас многие слушают треки Oxxxymiron, Лигалайза, Моргенштерна, Noize MC и прочих, хотя те живут за границей с ярлыками "иноагентов", которые на них навешала власть.

– Может ли в будущем Германия (Европа) заговорить на смеси немецкого, английского, русского, турецкого и сленга?

– Языки всегда смешивались, перенимали структуру друг друга. В русском много слов из немецкого, французского, английского, латыни, других славянских, из тюркских языков. Это естественно. Пуристы, которые "за чистоту языка" и хотят законсервировать его "в таком же состоянии", многократно посрамлены историей и культурой. Потому-то и мы с вами сейчас общаемся не на старославянском. Если сегодня немецкие подростки говорят "братан" или "давай", это не значит, что они будут точно так же общаться через 50 или 150 лет. Поживём – узнаем. Думаю, и немецкий, и украинский, и русский, и французский, и многие другие витальные языки в безопасности, только в зависимости от обстоятельств человек будет выбирать разные стили. Например, если сейчас я говорю на "классическом" русском, то для взаимопонимания с рэпером выберу иной регистр.

– Рэп помогает увидеть перемены языка?

– Рэп показывает изменения языка ярко и популярно, но обобщать не стоит. Германистика установила, что естественный процесс изменения языка идет независимо от рэпа и нового слэнга, где в предложениях нарушен классический порядок слов и нет глаголов. Перемены свободному языку диктует время и место, а не рэп. Например, некоторые лингвисты уже заявляют о городском диалекте, понятном для разных возрастов. Он есть в Берлине, Мюнхене, Франкфурте, Цюрихе и других городах. Традиционные диалекты уживаются отлично. Когда мы говорим на баварском, саксонском, то используем "не те" артикли, и это не режет ухо, потому что в этом краю говорят, как заведено, а не по грамматике немецкого языка.

– На носу Рождество, что рэп знает об этом?

– Я заметил в текстах немецких рэперов, которых исследую, что они нередко упоминают бога, причем в разных ключах, не обязательно христианском. Тот же Capital Bra часто благодарит бога или просит у него прощения, подчеркивает, что бог один, поднимая указательный палец в небо. По-моему, немецкий рэп невозможно приписать к одной религии, однозначно повесить ему крест или полумесяц на шею. Он движется между стержневыми стандартами мировых религий – общечеловеческими понятиями о достоинстве, добре и зле.