Детский пересказ "Гулливера" забыть, конечно, нельзя. Огромный дядька лежит навзничь, привязанный какими-то кукольными нитками и притворяется пленником. А вокруг усердно хлопочут десятки страшно серьезных коротышек, мальчиков-с-пальчик, которые никак не замечают, что дядька скорее улыбается, нежели гневается. Но мы-то замечаем. У Гулливера все понарошку, он подыгрывает, он добрый. Мы тоже мечтаем попасть в страну лилипутов, ибо ничего нет уютнее миниатюрного мира.
Мы еще не знаем, что мечтают об этом все: что писатель Одоевский напишет сто лет спустя свой "Городок в табакерке", а писатель Ларри лет через двести отправит Карика и Валю летать на стрекозе.
Прием масштабирования, как и приемы очеловечивания животных, переселения в неведомые страны или игра в будущее человечества – архетипические забавы всех времен и народов. Просто у Джонатана Свифта его богатая фантазия сплела воедино и то, и другое, и третье. Нам на потеху.
В мои двенадцать лет отец подсунул мне взрослое издание "Гулливера", выпущенное в 1928 году ленинградской Academia. С этого томика, кстати, пошли все знаменитые книги прославленного издательства: раньше они внешне не отличались от всей массовой продукции 1920-х, а тут была и солидная редакционная подготовка (перевод Адриана Франковского, вступительная статья Эрнеста Радлова, предисловие Петра Когана) но самое главное – 402 иллюстрации Жана Гранвиля.
Иллюстрации эти не просто хороши – они конгениальны сатире Свифта. Гранвиль по дарованию своему был карикатуристом, видевшим смешное и нелепое во всем подлунном мире – и в животных, и в растениях, и даже в неодушевленной природе. Он и братьев наших меньших уличал в тех же человеческих пороках, что и нас, – в лицемерии, в корысти, в зависти. Его лошади и собаки антропоморфны, человеческие лица напоминают дубы и пни, а с придорожными камнями можно при удаче договориться о спасении.
Что же до техники рисунка, Гранвиль по наблюдательности уступает разве что Гюставу Доре, а по сатиричности так и превосходит его.
Увидев один раз, как проиллюстрирован эпизод в "Путешествии в страну гуигнгнмов", вы не забудете рисунка никогда: йэху мужского пола, "с жадностью пожирающий" крысу. Кто как, а я полжизни не мог забыть этого отвратительного в своем правдоподобии зрелища.
Вероятно, возросшие с годами моральные требования советской цензуры оградили следующие поколения отечественных читателей от этого натуралистического изыска, и тошнотворный завтрак йэху мне в других изданиях больше не попадался. Но бессмертные французские иллюстрации сделали свое дело: мне стали интересны биографические и творческие обстоятельства Свифта. Уже на одной только радловской статье было чему поучиться.
Оказалось, что Джонатан Свифт родился "от английских родителей" (незабываемое для подростка выражение), но в Дублине, который стал его и проклятьем, и спасением. В местном университете он "не отличался рвением к наукам" и получил выпускное свидетельство "из милости", сохранив на всю жизнь "отвращение к схоластической философии".
Поскольку у моего отца, в силу странных предрассудков, не было в домашней библиотеке приличной энциклопедии, мне приходилось постоянно выяснять у него значение непонятных словечек. Брокгауза, Брокгауза – вот что нужно было покупать читающему подростку: в конце 60-х он стоил сущие копейки, а сулил истинную образованность. Между прочим, именно Эрнест Леопольдович Радлов перенял от Владимира Соловьева редактирование всех философских статей в Брокгаузе и Ефроне, а отец мой всегда любил историю идей.
По мере чтения вступительная статья действовала как хороший курс эссеистического мастерства. Например, некто, упоминаемый Радловым, "усвоил себе 5-е правило Бальтасара Грасиана, гласящее, что мудрец предпочитает, чтобы в нем нуждались, чем чтобы его благодарили". Вот тут-то мой отец был посрамлен: он понятия не имел о четырех других правилах, а русского издания Грасиана у него дома не было, и пришлось ему в поисках ответа рыться в Куно Фишере и прочих Виндельбандах. А уж когда в "Литпамятниках" Грасиан был наконец-то выпущен, я в назидание подарил его отцу, чтобы скрасить его закатные годы.
Вольтер - Свифту: "Чем более я читаю ваши сочинения, тем менее мне нравятся мои"
До чего же хотелось научиться писать по-радловски, хотя бы цитировать, как он: "Последние годы Свифт впал в состояние почти идиотизма". Что не мешало Вольтеру обращаться к дублинскому сидельцу: "Чем более я читаю ваши сочинения, тем менее мне нравятся мои".
Насыщенность свифтовых перекличек и направленность его сатирических стрел уводили, разумеется, Свифта из детской во взрослые комнаты: "Он издевается над Исааком Ньютоном, и если он не трогает Джорджа Беркли, то только потому, что это его старейший друг. (…) Свифт вообще был врагом систематической философии, над которой постоянно смеялся: так «Сказка о бочке» направлена против философии Гоббса, попутно в ней он смеется и над величайшим филологом своего времени, Бентлеем".
"Максимы" Ларошфуко и "Гаргантюа" Рабле были любимым чтением декана Дублинского собора.
Понять ли в 12-летнем возрасте, что "Гулливер" был не просто ответом, но издевательской пародией на "Робинзона"? Мало того, что Свифт называл Даниэля Дефо "безграмотным писакой" с его верой в разум и жизнестроительным пафосом, но он методично высмеял поведение всех туземских сословий и нравы всех каст (имея в виду под этим, конечно, современное ему британское общество). Новейшие свифтоведы полагают даже, что выдуманное писателем слово лилипуты и название острова Лапута содержат в себе неприличный романский корень "пут" (шлюха). "Лили" – это, разумеется фонетическая форма little – маленький, так что лилипуты оказываются шлюшками. Таков знаменитый сатирик.
В пандан Свифту отметим, что куда конь с копытом, туда и рак с клешней: двести лет спустя Владимир Набоков в англоязычной "Лолите" изобрел уменьшительный неологизм whorelet, что значит в точности то же самое: шлюшка. Начитанность обоих авторов общеизвестна. (Кстати, сетевой поиск относит первое словоупотребление whorelet к 1689 году – правда, без последствий для широкого применения).
Так вот, и Лапута тех же кровей: испанская la puta (то самое) вынудила тамошних издателей поменять в свифтовском тексте неприличное для них название Лапута на нейтральное Лупата или Лапуда. В России же звуковая связь путан с некоторыми фамилиями уже, кажется, никого не смущает.
В России же звуковая связь путан с некоторыми фамилиями уже, кажется, никого не смущает
Вступительная статья к "Гулливеру" учила нас читать не только самого Свифта, но и видеть его влияние в других культурах: "Кое-что из религиозного скепсиса Толстого – мягко подмечает Радлов, – из его отношения к браку, медицине, юриспруденции и науке, сильно отзывается Свифтом. Некоторые выражения, как, например, «он остался жив, несмотря на то, что его лечили», мы находим и у Свифта".
Полжизни спустя я отметил про себя еще одного Гулливера – совместный псевдоним Владислава Ходасевича и Нины Берберовой – и подумал, что он выбран весьма удачно: парижское "Возрождение" регулярно печатало их обзоры советской и эмигрантской литературы. Тут было оправданное выбранным псевдонимом раздолье для язвительных стрел в адрес тогдашних блефуску, гуигнгнмов, мальдонадцев и струльдбругов, не говоря уже о шлюшках обоего полу.
А с опытом ХХ века, да еще и советско-российским, перечитывать "Гулливера" особенно поучительно. Тут и проекты реформы правописания, и инструкции для открытия противоправительственных заговоров (доклады, в каком часу жители садятся за стол, на каком боку спят и прочее), и создание Академии прожектеров – высшего органа, планирующего жизнь населения (разумеется, голодающего и носящего лохмотья). И летающий остров Лапута примечателен не только своим неприличным названием, но прежде всего поставленными перед ним задачами – подавлять недовольство земных жителей и, в случае чего, забрасывать их сверху камнями.
Самым забавным сегодня кажется описанный Свифтом лапутский станок "для усовершенствования умозрительного знания". С помощью этого изобретения "самый невежественный человек, производя небольшие издержки и затратив немного физических усилий, может писать книги по философии, поэзии, политике, праву, математике и богословию при полном отсутствии эрудиции и таланта".
Другой станок (со всеми словами местного языка, но без всякого порядка) призван был "связать их вместе и из полученного таким образом материала дать миру полный компендий всех искусств и наук". Даже странно, что ныне словом SWIFT именуется система банковских переводов, а не компания по разработке искусственного интеллекта, выдуманного, как видим, ровно триста лет назад, в книге, вышедшей 28 октября 1726 года.
Напечатанной, кстати, поначалу анонимно.
