Уроженец Латвии, живший в Петербурге и зачисленный художественными критиками в отряд абстрактных экспрессионистов, художник Влад Кульков создает на холстах и в керамике биоморфные конструкции. В интервью Радио Свобода художник рассказывает о вынужденном отъезде в Мексику и говорит, что не считает себя живописцем.

– Ты производишь впечатление человека Серебряного века, персонажа “Петербургских ночей” или “Некрополя” . А когда я впервые оказался у тебя в гостях, ощутил себя как в фильме "Фанни и Александр". Дочери с греческими именами играют на флейте и фортепьяно, камин, в который ты однажды спрятал мешок с деньгами и затем его потерял. Повсюду книги, твои наброски, эскизы... Череп как у средневековых мистиков в кабинете. Ты человек Серебряного века или эпохи Возрождения?

– С Серебряным веком у нас, безусловно, присутствуют незримые нити, некая корреспонденция. Я на нее никогда не претендовал, но тоже не мог этого не заметить. У меня мама – блоковед. Эти сравнения лестны, потому что я восхищаюсь этой эпохой и ее формулировками – тем же Розановым и Ремизовым. Но я не могу сказать, что эти ассоциации мной программируемы, осознанны. Мне что Вячеслав Иванов, что Слава КПСС. Меня интересуют глагол, часть речи, определение, образ. Без связки с конкретным историческим моментом. Я говорю в шутку: я разночинец, Клим Самгин. Я скачу между эпох, притом что мне свойственны созидание и эмпатия. Я не смотрю на мир бездонными рыбьими глазами. Хотя в своей обломовской гостиной я часто ощущаю себя в сновидении и моментами порываюсь вскричать "Захар!".

Скажем так. Барокко и романтизм для меня немаловажны. Гете и Вольтер для меня немаловажны. Все это складывалось из ощущения, что ты можешь одурманивать, предложить небывальщину. Чем хороша территория искусства? Ты можешь абсолютно все. Главное – быть бескорыстным, что, увы, не всем удается.

– Это жизнь в искусстве вопреки современности?

– I take what I need, you know. Моя топология устроена таким образом, что я как художник беру из реальности то, что меня завораживает. Это может касаться любых эпох и, конечно, современного мира тоже. Я потребляю современную культуру: слушаю новый рэп, смотрю сериалы на Netflix. И все это незримо влияет на мои работы в той же мере, что и Серебряный век. Все это не связано с прагматизмом. Но я скорее исследователь, чем романтик. Вот, например, недавно я понял, что мне крайне необходимо узнать все о церемониях, связанных с боями сверчков.

– Тебя окрестили абстрактным экспрессионистом по ассоциации с Михновым-Войтенко, но тебе, насколько я понимаю, не близка эта классификация, несмотря на то что пересечений много. Почему?

– У всех есть своего клеймо – мне досталось такое, притом что я миллион раз говорил, что я никакой не абстрактный экспрессионист и даже не живописец. Абстрактный экспрессионизм – явление, имевшее место в определенном месте в определенное время, и я не имею с этим ничего общего. То, что я начинал писать диссертацию по абстрактному экспрессионизму, не значит, что я хоть во что-то ставлю абстрактный экспрессионизм в своей практике, хотя по формальным признакам – да, похоже. Я ограничен своим языком, но в то же время он дает мне свободу увидеть истину. Для меня то, чем я занимаюсь, – набрасывание истины посредством неких движений. Да, мне близок Роберто Матта, но он был раньше, близок петербуржец Михнов-Войтенко, но я-то тут при чем?

– Тогда как ты можешь охарактеризовать себя как художественный субъект?

– Мы в такой зоне все существуем, что, если я лью металл, значит, я его лью не ради того, чтобы лить металл. Я бы вообще его и не трогал, но я не могу иначе. Просто это субстанция, с которой я могу взаимодействовать, чтобы таким образом искать истину.

Я не живописец вовсе, просто это оказался какой-то язык, которым я орудую. Я думаю, я ситуационист в романтическом смысле.

–​ Что для тебя в итоге оказывается важнее: созерцание или самое делание как сублимация этого созерцания? Тебе было бы достаточно внутренне ощущать себя героем-путешественником из романтической прозы, а не художником?

– Я до сих пор себя так и ощущаю. Мое присутствие в материальном смысле весьма скудно, и у меня нет повода цепляться за это. Конечно, я распространяю какие-то чувства по всему свету, но ощущения не меняются.

–​ То есть для тебя твоя деятельность психологически второстепенна по отношению к твоему опыту?

– Пожалуй. Но скорее для меня это нераздельно. Что-то получается эвакуировать для себя и в дальнейшем транслировать.

–​ Ты учился в Академии Штиглица?

– Мне повезло получить неплохие классы в Академии Штиглица. Класс скульптуры – это было ошеломительно. Ты из пергамского алтаря поднимаешься по винтовой лесенке в какой-то странный аппендикс, который простирается над этим алтарем, а там буквально мир пластики. Но вскоре, насладившись этим великолепием, я перевелся на искусствоведение. На кафедре обработки металла мне как-то сразу дали понять, что мне там не место. Все это было слишком похоже на цех, не было пространства развернуться. Но в конечном итоге я все же вернулся к металлу в своей практике.

Меня всю жизнь не оставляло провидение. Были наставники, которые по какой-то причине решали меня сберечь. Ты гребешь на лодке, а тебе приходит звонок. А что если ответить на этот звонок? – думал я. И всегда отвечал.

–​ Ты известен в первую очередь работой с холстом и краской (не будем называть это живописью) и керамикой. Может быть, ты бы хотел поработать в иных форматах или уже работаешь?

– Дело в том, что я уже ощущаю то, что я делаю, иным, отдельным форматом. И так я это и трактую. Скажем, это не живопись, а каллиграмма. Не живопись, а саван. То есть другие форматы могут быть и внутри трухлявого уже дряхлого провинциального театра с истлевшими гардинами.

–​ Вернемся к теме наставников. Ты мне много рассказывал о человеке, которого считаешь своим учителем, – Владимире Семеновиче Куликове, петербургском человеке-загадке, повлиявшем на Сергея Курехина, например. Расскажи о нем.

– Как я раньше шутил, Владимир Семенович – препарат довольно сильный. Профессор и ученый закрытых КБ, изучал биоактивные полимеры – и своим знанием он помогал некрореалистам в создании убедительных образов – тому же Юфиту. А однажды подсаживал в мозг живого мышонка пыль со Святой земли. Если брать историческую справку, он весьма значительно повлиял на Сергея Курехина, на Сергея Бугаева. Они с ним плотно взаимодействовали, и я узнаю в их искусстве и мыслеформах его риторические загоны.

Общаясь с Владимиром Семеновичем, ты погружаешься в мир "Золотой ветви". Симпатическая магия, тотальная мифологизация всего и вся. Я долгое время считал, что он моя ментальная проекция, у нас с ним одни инициалы, наши имена мало что отличает. Как-то в Бодензее в ужасной вычурной раме века 17-го я увидел необычный портрет – точь-в-точь Владимир Семенович Куликов. Всеми правдами и неправдами мы переправили этот портрет на территорию России. По приезде я назначил Владимиру Семеновичу встречу, и он пришел в точно таком же костюме, как на портрете! Потом он мне рассказал, что каталогизировал библиотеку графа Бернадетта в Бодензее – и нет ничего удивительного в том, что кто-то нарисовал его портрет. А это, очевидно, портрет начала 20-го века. Или, например, я приобретаю почему-то мне понравившееся изображение виноградной улитки на каком-то странно рябящем минерале на блошином рынке – и оказывается, что это работа его авторства. Куликов профессионально занимается трансгенезом, и позже я узнал, что он считает, что его предшествующая инкарнация – как раз виноградная улитка.

Он сообщает мне своим существованием момент подлинного – как бы бьет рыбой по лицу. В последние встречи он сказал мне, что, вероятно, я его сын, и я стараюсь это осмыслить. Мы с ним можем часами беседовать о мертвых дельфинах. А сейчас вместе мы занимаемся с ним пещерами.

–​ Что сейчас – после 24 февраля – тебя волнует?

– Я не могу сказать, что то, что со мной происходит, – это та или иная форма волнения. Я как в "Приваловских миллионах" выполз в снежную вьюгу и повторяю: "Пирожные, пирожные". Это меня волнует, волнует, как жить сейчас вне чаяний и тревог. Потому что экстаз у меня еще есть, но он заточен в замке тревог и чаяний.

–​ Сейчас ты перебрался из Петербурга в Мексику?

– Я полгода живу в деревне под названием Плайя-Дель-Кармен. Место душевное. На момент, когда мне экстренно пришлось встать со своего кресла на Английском проспекте, которое я очень любил и оно меня никуда не катапультировало, я намеренно отрицал такое движение. Я попробовал обратиться к своей измученной памяти и обнаружил ряд странных связей именно с этим местом. Плайя-Дель-Кармен – это как место детства. Как будто я в детстве на чердачке в какой-нибудь там Кашире, ощущаю запахи разогретого на солнце дерева, созерцаю грибы, выросшие в саду. И то же с Плайя-Дель-Кармен. Это место не единожды меня принимало и один раз даже вылечило, когда мы были здесь в первый раз с моей подругой Варей Павловой и я умудрился свалиться с дерева, сломав спину в двух местах. Второй раз я приехал с детьми, потому что моя младшая дочь Ерема была в крайне шатком состоянии, и я понял, что ее обязательно нужно привезти в Мексику и окунуть в пещеры – притом буквально во все. Потому что, если ее окунуть во все пещеры, у нее будет долгая счастливая жизнь. И хотя это не имело под собой никаких аргументов, кроме моей интуиции, я убедил в этом семью. А третий раз оказался здесь сейчас, когда мне самому понадобилась определенного типа поддержка. Слава Богу, здесь, в Мексике, есть друзья.

Установите Мобильное приложение Радио Свобода

Установить

Читайте Свободу в Телеграме

Войти

Подпишитесь на Свободу в Google новостях

Подписаться

Недавно в киевском издательстве "Друкарський двір Олега Федорова" ("Печатный двор Олега Федорова") вышла двуязычная книга. Это сборник стихотворений на русском языке Николая Лобанова с украинскими переводами Ирины Юрчук. Название сборника "Береги і обереги" воспроизводит русское "Берега и обереги" и приобретает дополнительный смысл. В нём – берега и границы, память и стремление cберечь человека, язык, культуру.

"Звезда врачует песней тихой раны"

Николай Лобанов родился во Львове, живет в Киеве. Печатался в украинских и международных поэтических альманахах. В литературном мире Лобанов также известен как шеф-редактор международных сборников "Артелен". С 2012 года вышли семнадцать русскоязычных сборников поэзии и прозы, объединивших под одной обложкой авторов из Украины, Европы, США, Канады, Израиля, Новой Зеландии. Кроме того, с 2020 года появились пять украиноязычных сборников поэзии, прозы и переводов.

Смотри также

Точка стабильности. Двадцать лет журналу поэзии "Воздух"

– В ваших стихах – природа, времена года, люди и боги. Это прежде всего поэтические образы или способ говорить о своём внутреннем мире?

– Каждый человек при рождении – маленький бог. К сожалению, с возрастом с некоторыми (хотел сказать, со многими) происходит трансформация, и маленький бог уже скорее начинает напоминать изворотливого лукавого, причём весьма внушительных форм.

И по существу вопроса: природа, времена года, люди – это, наверное, способ говорить и о внутреннем мире, и о мире внешнем, нещадно окружающем нас со всех сторон, и о чём-то потаённом, заветном – через поэтические образы.

– Как вы восприняли собственные стихи в украинском переводе? Бывали случаи, когда это открывало новые оттенки ваших же текстов?

– Мои стихотворения переводили на украинский, английский, немецкий, румынский. Из перечисленных языков в полной мере я готов воспринимать и чувствовать переводы на украинский. Я и сам пишу на украинском языке, перевожу с русского на украинский и, надеюсь, что в будущем таких текстов у меня станет больше.

Что касается переводов Ирины Юрчук, то они замечательны. Я знаком с Ирой давно. Мне кажется, что мы очень тонко чувствуем друг друга. Она прекрасный поэт, замечательно понимает все смысловые и языковые нюансы и оттенки в любом тексте. И при этом, привнося в переводы что-то своё, очень бережно относится к авторскому слову – оригиналу.

– Какой смысл вы вкладываете в название книги? Что сегодня служит вам берегами, а что – оберегами?

– Сейчас, в тяжёлое военное время, слово должно служить и служит, я думаю, всем нам оберегом. Порой оно чуткое, трогательное, исцеляющее, порой обличающее, резкое, обнажающее суть происходящего. А река жизни течёт, омывая наши родные берега, какие бы тёмные силы ни пытались иссушить её или поворотить вспять.

Приведу строчки из своего стихотворения:

Мы в вечном поиске: клянём,

Обожествляем, помним, тужим,

Но не ищи ты днём с огнём

Всё то, что проще обнаружить

Ночами тёмными. Звезда

Врачует песней тихой раны,

Чем меньше света иногда –

Тем лучше видно, как ни странно.

– Когда вы впервые увидели напечатанную книгу, что взволновало вас больше всего: собственные тексты, их украинские переводы или сама возможность того, что теперь они будут жить рядом?

– Больше всего меня взволновало, обрадовало и тронуло то, что я смогу подарить эту книгу своей маме с тёплой надписью, что я и сделал, счастливо улыбаясь. И, конечно же, к этому можно присоединить и остальное, о чём сказано выше.

"І ті слова, що по губах текли…"

Ирина Юрчук живет в Германии. Она пишет стихотворения на украинском и русском языках и переводит на украинский произведения современных русскоязычных поэтов из Украины и зарубежья – Владимира Гандельсмана, Ирины Евсы, Александра Кабанова, Бахыта Кенжеева, Алексея Цветкова, Александра Ратнера, Кати Капович, Виктора Фета, Николая Лобанова и других.

Смотри также

Ирина Юрчук: "Я хотела построить мост между языками и эпохами"

В прошлом году в Киеве вышла книга "Надземний перехід" ("Надземный переход"), объединившая поэзию современных русскоязычных авторов, переводы их произведений на украинский язык и собственные двуязычные стихи Ирины Юрчук. И вот теперь свет увидел новый двуязычный сборник "Берега и обереги".

– Это очень волнующий момент, когда давняя мечта становится реальностью, обретает конкретную форму, – говорит Ирина Юрчук. – Стихи в мыслях, стихи в ленте социальных сетей или даже в подборке периодического издания – совсем не то же самое, что стихи в книге. Стихи на страницах – словно птицы в гнёздах. Они там, где им и положено быть.

Поэзия Лобанова для меня – нечто особенное, своеобразное, многозначное. Это мир в ином свете и измерении. Первое знакомство с ней стало для меня неожиданностью, каким-то хроническим изумлением: а что, так тоже можно?! Тогда я полушутя предрекала ему: мол, несчастные переводчики, которые возьмутся переводить на другой язык эти головокружительные виражи смыслов, игру слов, парадоксальные словосочетания. В то время я ещё не могла представить себе, что сама решусь их переводить.

Это была очень высокая планка, которую мне предстояло преодолеть, чтобы приблизиться к уровню поэтического мастерства автора, да ещё и на другом языке. Но чем выше вершина, тем заманчивее её покорить. И да – самым главным для меня было увидеть украинские варианты рядом со стихами автора. Я почувствовала удовлетворение и гордость от того, что мне удалось сохранить авторские замыслы, не нарушить их красоту, гармонию и певучесть.

– Были ли стихи или слова, которые долго не поддавались переводу, пока наконец не обрели своё украинское звучание?

– Что касается естественности звучания, то я скорее отношу её к чудотворным свойствам нашего языка, чем к заслугам переводчика. Сложности подстерегали меня почти на каждом шагу. Далеко не каждый стихотворный размер легко встраивается в языковой строй, далеко не каждый ритмический рисунок естественен и органичен для украинского языка с его иным расположением ударений, чередованием гласных и согласных и так далее. Редко бывает так, чтобы перевод шёл, как по маслу. Чаще всего это тщательный поиск наиболее подходящего варианта, сложный выбор по множеству критериев.

Мне особенно запомнилась работа над переводом одного из моих самых любимых лирических стихотворений Лобанова – "Гоголь-моголь". Это произведение настолько совершенно, лаконично и одновременно ёмко, что мне было страшновато браться за его перевод. Здесь нельзя было позволить себе никаких вольностей. Малейшее смещение смысла или звучания в ту или иную сторону нарушало всю конструкцию стихотворения и всё портило. Кроме того, было трудно подобрать достойные эквиваленты деепричастиям и словосочетаниям с ними, поскольку в украинском языке они образуются далеко не от каждого глагола. У меня появилось по меньшей мере три разных варианта перевода. В конце концов я решила посоветоваться с автором, и мы вместе выбрали, комбинируя элементы этих переводов, вариант, наиболее близкий к авторскому замыслу.

Вот оригинал и перевод:

Молочный свет беря взаймы,

Скользя по робким травам тенью,

Не зарекайся от зимы,

Когда весна искрит сиренью.

Посильный груз минувших лет

Храня надёжно за плечами,

Не пересказывай рассвет

Чужому ближнему ночами.

Внимай черёмухе в саду

И, обживая счастья нишу,

Не перевешивай звезду

С окна погасшего на крышу.

...Вчерашний день на сон кладя,

Припоминаешь, грусть неволя,

Прогулки летнего дождя

Вдоль неухоженного поля.

Припоминаешь, как труба

Лгала, озвучивая дали,

И те слова, что по губам

Текли, а в сердце не попали.

***

Молочне світло перейми,

В покірних травах тінню ковзай,

Не зарікайся від зими,

Коли бузку цвісти невдовзі.

Років тягар, часи вагань

Прибережи на потім краще,

Не переповідай світань

Чужому ближньому нізащо.

Вір черемшині у садку

І, лагодячи щастя нішу,

Опівночі зорю крихку

З вікна на дах не перевішуй.

…Свій сон розтягши досхочу,

Пригадуєш крізь сум недолі

Блукання літнього дощу

Поздовж некошеного поля.

Припоминаєш, як труба

Оманою поїла далі,

І ті слова, що по губах

Текли, а в серце не попали.

На мой взгляд, хорошо перевести стихотворение можно, лишь на какое-то время перевоплотившись в автора. Переводчик должен проникнуться его чувствами, настроением и состоянием, понять логику, ход и последовательность мыслей, сущность его мотивов и стремлений. Перевод для меня – это не калька, а прежде всего вхождение в образ автора или его героя. Без этого невозможно перенести авторскую манеру стихосложения в другое языковое поле. Переводчик – это тот, кто заново пишет стихотворение от имени автора, но на другом языке.

Смотри также

Игорь Померанцев: "Я такой роллинг стоун, перекати-поле"

– Что меняется, когда книга становится двуязычной? Для кого она написана сегодня – для русскоязычных, украиноязычных читателей или для тех, кто живёт между двумя языками?

– Двуязычие расширяет горизонты, даёт стихам дополнительный круг читателей. Сам автор писал для людей, читающих по-русски. О россиянах я сейчас не хочу даже упоминать: с февраля 2022 года они для нас выпали из числа потенциальных читателей, и нас давно уже не волнует, что они там сейчас читают.

Но в последнее время украинцев, которые прежде охотно читали и говорили по-русски, становится всё меньше. Многие автоматически переносят свое отношение к носителям этого языка на сам язык. Я не берусь это одобрять или осуждать. На фоне того, что происходит уже пятый год, это нужно просто понять и принять как данность. Чтобы взять в руки русскоязычную книгу, многим приходится переступить через внутреннее табу, преодолеть барьер, возведенный травмами военного времени. Но мне бы не хотелось, чтобы поэтические шедевры теряли своих читателей только потому, что написаны по-русски.

Талантливое произведение, независимо от того, на каком языке оно написано, несёт в себе посылы, которые исцеляют, дают силы выстоять, поддерживают веру, сохраняют в нас первоосновы, – а всё это и есть фундамент нашей стойкости. Поэтому, отказываясь от талантливого произведения из-за "обиды" на язык, который является всего лишь инструментом, системой знаков для выражения мыслей и чувств и сам по себе не может иметь ни добрых, ни злых намерений, мы обедняем самих себя.

Русскоязычным читателям, которых у нас тоже ещё немало, двуязычная книга даёт дополнительные возможности принять и сильнее полюбить украинский язык, глубже почувствовать его органичность, гармонию, образность, невероятную палитру красок и полнозвучие. Пользоваться им – не только потому, что он государственный, но ещё и потому, что он богат и прекрасен.

Читайте Свободу в Телеграме

Сделайте Свободу приоритетным источником в Гугл

Установите Мобильное приложение
Радио Свобода

16 сентября в здании храма Благовещения у Марбл-Арч в лондонском районе Мэрилебон состоится необычное исполнение Первой симфонии Людвига ван Бетховена оркестром Willow ( Willow Orchestra, слово “willow” с английского переводится как "ива"). В первом отделении концерта слушатели будут сидеть между музыкантами, наблюдая за репетицией. Во втором состоится "классическое" исполнение бетховенской симфонии. Концерт организован "Стипендией имени Павла Кушнира", основанной в память о молодом пианисте, погибшем от сухой голодовки в СИЗО Биробиджана, где Кушнир находился после ареста из-за несогласия с российским вторжением в Украину. Главная задача стипендии – помощь молодым талантливым музыкантам, каким был Кушнир.

Собеседник Радио Свобода – директор “Стипендии Павла Кушнира” Рома Либеров.

– В анонсе концерта на английском языке Павел Кушнир назван не только прекрасным пианистом, но и "educator" и "provocateur" я бы перевел эти слова как "педагог" и "возмутитель спокойствия"...

– Первое, скорее, просветитель…

– Да, согласен. Это самое точное слово… Как родилась идея столь необычного концерта?

– Когда ты подчинён или зависишь от имени, то ты всё время себя этим именем так или иначе испытываешь. Ты же не можешь оставаться привычным, скучным, безынициативным. Каждый концерт – это своего рода трюк, испытание. И у меня родилась идея. Я исходил из того, что мне хотелось бы самому оказаться внутри оркестра и послушать, что происходит во время репетиции. Собственно, так и будет выглядеть концерт в первой половине. Гости будут сидеть между оркестрантами: кто-то рядом с духовыми, кто-то рядом со струнными. Соответственно, их звук и восприятие музыки будут известным образом искажены. Слушатели станут свидетелями репетиции бетховенской Первой симфонии – с остановками, с замечаниями дирижёра, может быть, даже с какими-то конфликтами. А во второй половине, после перерыва, места аудитории вернутся в своё привычное положение, и мы сможем послушать что называется в чистом исполнении то, что музыканты только что репетировали. Вот и вся нехитрая форма.

Как оказалось, в такой форме концерты либо не проводились никогда, либо проводились настолько редко, что об этом не знают даже музыканты. Поэтому после некоторой борьбы и преодоления удивления мы всё-таки решились это сделать.

– Вы пытались вначале как-то опробовать свою идею? Или музыканты сразу согласились с тем, что это интересная задумка?

– Мне не нужны доказательства того, интересно это или не интересно. Это ведь новый опыт с точки зрения слушателя. Для музыкантов это привычная сфера, и я не ищу среди них советчиков. Для меня важнее новый опыт для слушателя. У нас в Лондоне идёт знаменитый фестиваль BBC Proms. На тех концертах, на которые я хожу, я стремлюсь сесть, что называется, почти внутри оркестра. Таким образом проверяя – причём с разных сторон, – как это вообще может выглядеть и звучать.

– И, конечно, не могу не спросить по поводу выбора Первой симфонии Бетховена. Почему именно она?

– Вы знаете, тут, в принципе, звучать может что угодно. Важен сам опыт. Но в нашем случае дирижёр Богдан Скрыпка, руководитель Willow Orchestra, просто знает это произведение достаточно хорошо, чтобы иметь возможность его репетировать и исполнять. Конечно, наши амбиции простираются далеко [за пределы этого выбора], но заставить специально к концерту сделать что-то и собрать кого-то в нашем случае почти невозможно, особенно в условиях Лондона. Всё-таки коммерческое давление здесь очень сильно. Поэтому мы работаем с тем, что возникает.

– Богдан Скрыпка окончил одну из самых престижных мировых музыкальных школ – Гилдхоллскую школу музыки и театра. Это украинский дирижер?

– Богдан родился и вырос в Лондоне. Когда мы находились в поисках оркестра и вели разные переговоры – с оркестром Кембриджа, ещё с кем-то, – мы увиделись с Богданом, который очень воодушевлённо воспринял саму идею, которой, кстати, противостояла довольно высокая сила сопротивления. Мир академической музыки достаточно косный: вот принято так, и не принято иначе. Богдан оказался чрезвычайно открыт, и оркестр, который он создал из молодых музыкантов, многих из которых мы и до того знали, тоже оказался открыт этому эксперименту. Более того, к оркестру присоединится наша стипендиатка здесь, в Лондоне, украинская скрипачка Ирина Марчук.

Одним словом, так случилось, что со стороны Богдана и оркестра не было силы сопротивления. И все вместе мы оказались готовы к эксперименту. Потому что это действительно экспериментальный концерт. Ведь вы не слушаете в полном контексте красоту музыки. Звук, повторяю, для слушателя искажён. То есть вы становитесь свидетелями репетиции оркестра, говоря философски, и только потом, высвободившись из этого круга, в котором вы были в первом отделении, вы можете послушать что-то со стороны и что-то обнаружить.

– Я почему-то совершенно уверен, что Павел Кушнир вашу идею поддержал бы. И я вообще во многом удивлён, приятно удивлён, потрясён даже тем, что эта история, трагическая история Павла Кушнира, всё-таки оказалась столь долгоиграющей. Мы все знаем примеры, когда даже самые яркие истории вспыхивают, потом внимание общественного мнения переключается, и о героях этих историй просто забывают. Павла помнят, вы организуете концерт, а скоро выйдет ещё один его роман. Как так получается? Как вам самому все это удается?

– Я не претендую на то, что соответствую интонации Павла. Мы, скорее всего, весьма разные люди. Я стараюсь соответствовать некоторой внутренней интонации. И вообще всё это было затеяно – а это глубоко неблагодарная работа, стипендия имени Павла – для того, чтобы возникала работа его имени.

Я совершенно согласен, это просто-напросто факт, констатация, что даже о самых больших, самых выдающихся, даже о героических людях память иссякает чрезвычайно быстро. Вообще, как оказалось, мы склонны забывать как можно быстрее. И память истончается почти мгновенно. Мне было важно, в связи с несогласием с тем, что произошло, чтобы жила память. Опять же, я не пытаюсь соответствовать и делать вид, что в точности понимаю, скажем, что бы делал Павел. И полагаю, что его друзья или близкие могут не согласиться с нашими интенциями, с нашим выбором, с тем, что мы делаем.

Но, в конечном счёте, задача стипендии – не устраивать концерты, а помогать студентам. И только что у нас закончились все совещания, завершили свою работу все отборочные комиссии. На нашем попечении в нынешнем академическом году окажется 25 студентов. Это ли не чудо – 25 студентов, каждый из которых получает стипендию имени Павла Кушнира.

А что до концертов, то это просто публичная сторона вполне рутинной нашей и, повторюсь, неблагодарной работы, – рассказывает директор "Стипендии имени Павла Кушнира" Рома Либеров.

Память о Павле Кушнире сохраняет не только стипендия его имени. За два года после смерти музыканта изданы несколько его книг, расшифровки радиопередач, которые Кушнир вёл в Биробиджане, очень скоро выйдет еще один его роман, готовится издание другого. Во всех этих проектах участвовал и участвует ещё один собеседник Радио Свобода – Дмитрий Волчек.

– Единственный роман, который Павел Кушнир успел издать при жизни, – это "Русская нарезка". Уже после смерти Павла он был переиздан, вышли его "Биробиджанский дневник" в издательстве "Медуза" и, в издательстве "Freedom Letters", "Мазурки по средам" – расшифровки радиопередач, которые Кушнир вёл незадолго до своего ареста. Обе книги вышли при вашем активном участии, а сейчас вы готовите к публикации ещё один роман Кушнира с удивительным названием "Косяг и Бегемод". Он написан в 2007 году, когда Павел был ещё юношей. Вы писали о нем в восторженных тонах, даже сравнивая Кушнира с французским поэтом Лотреамоном. Чем вам так понравился этот роман?

– Павел Кушнир не интересовался тем, что называется "литературная жизнь". Не предлагал свои рукописи крупным издательствам, не искал сочувствия критиков, не заводил литературных знакомств. Он писал от руки в тетрадях или на отдельных листах и дарил рукописи знакомым. Его повесть "Пыль", например, оказалась в Лондоне у известной певицы Грейс Чатто. Выход "Русской нарезки" в Дюссельдорфе можно назвать аномалией, и Кушнир ничего не делал для того, чтобы этот роман рекламировать в соцсетях, посылать рецензентам. Он был равнодушен к успеху, и книга не была замечена.

Роман, который я сейчас готовлю к печати, "Косяг и Бегемод", был написан, когда Павел Кушнир учился в Московской консерватории имени Чайковского. Это вторая часть трилогии. Первая, она называется "Семнадцатая весна", пока не найдена. А "Русская нарезка" трилогию завершает.

Если вы читали "Русскую нарезку", вы узнаете приёмы, которые использовал Кушнир в этом романе. "Нарезка" – писательская техника, придуманная дадаистами в начале XX века. Затем её разрабатывали писатели бит-поколения, Брайон Гайсин и Уильям Берроуз. Их влияние заметно в текстах Кушнира. Без сомнения, есть и влияние сюрреалистов, поэтому я упомянул Лотреамона как предшественника сюрреалистического движения. Есть влияние Джойса. То есть Павел использовал большой комплекс приёмов модернистской литературы. Это потоки сознания, импрессионистские зарисовки, когда трудно понять, где кончается монолог одного человека и начинается речь другого. Это вставки из других текстов: скажем, в "Косяге и Бегемоде" это перечни населённых пунктов Тамбовской области, каталоги насекомых, отрывки из газетных статей.

Информационный шум, который тебя окружает, оказывается частью текста. Например, мы идём и читаем вывеску – и эта вывеска теперь тоже часть нашего внутреннего монолога. Или слышим рекламу – она становится частью того, о чём мы думаем. Или отрывок текста в газете, на экране мобильного телефона, роман другого писателя. Кушнир постоянно использует этот прием.

– А как вы думаете, обратили бы критики на такой роман внимание, если бы не трагическая судьба Павла Кушнира?

– Когда Кушнир писал роман, в начале двухтысячных годов, был большой интерес к такого рода экспериментальной прозе. Понимание революции, которая произошла в западной литературе в 1950–60-х годах, пришло в Россию очень поздно. Уильяма Берроуза стали переводить только в 1990-е годы, и пик переводов пришёлся как раз на начало двухтысячных. И тогда в России увлекались такого рода письмом. Книги Андрея Башаримова, использовавшего похожие приемы, в начале двухтысячных годов были очень успешны, и критик Дмитрий Бавильский писал, что это новая русская литература. Владимир Сорокин – тоже писатель, близкий Кушниру. Жаль, конечно, что "Косяг и Бегемод" выходит так поздно.

Впереди еще один роман – "Ноэль", над которым Кушнир работал после "Русской нарезки" и закончил в 2022 году. Рукопись не так давно была найдена, и я надеюсь, что мне удастся её подготовить к печати в следующем году.

– Задам вам тот же вопрос, что и Роме Либерову. Яркие истории, даже самые трагические, часто вспыхивают и быстро гаснут, общественное внимание переключаются на что-то другое, герои этих историй быстро забываются. С Павлом Кушниром всё по-другому: уже больше двух лет прошло с тех пор, как он погиб, но о нём по-прежнему помнят, о нём говорят. Вслед за необыкновенно талантливым музыкантом мы открываем в нём интереснейшего писателя. "Стипендия Павла Кушнира" не просто несет его имя, но организует концерты в духе Кушнира. Как все это объяснить?

– Есть слово, которое мало кто решается произносить, потому что оно девальвировано и кажется слишком пафосным. Но здесь оно уместно. Павел Кушнир был настоящим гением, причём гением в самых разных сферах: и в музыке, и в литературе, и в постижении реальности. Его "Биробиджанский дневник" отражает настроения 2022 года, когда в России была объявлена мобилизация. Он описывает как в провинции воспринимается война с Украиной. Кушнир был чрезвычайно наблюдательным человеком и говорил то, что другие его современники не способны были обобщить. Эта книга, по-моему, – лучшее из того, что написано о первом годе войны и переменах, которые произошли в российском обществе.

Мы живём в суетное время, когда все сводится к коротким твитам или роликам в TikTok, увлекающим нас на 30–40 секунд. Конечно, тексты Кушнира ничего общего с этой поспешностью не имеют. Это книги для вдумчивого медленного чтения.

Надеюсь, что им суждена долгая жизнь.

Читайте Свободу в Телеграме

Сделайте Свободу приоритетным источником в Гугл

Установите Мобильное приложение
Радио Свобода

Этой осенью состоится мировая премьера мюзикла "1984" на стихи Веры Полозковой по мотивам антиутопии Джорджа Оруэлла. Действие романа перенесено в наши дни. Настоящее Время поговорило с российской поэтессой о работе над мюзиклом, жизни на Кипре, воспитании детей и о невозможности вернуться в Россию.

"Маленькое зло перерастает в абсолютную катастрофу гуманности"

– Во время пражского фестиваля Out Loud вы с вашим коллегой Борисом Барабановым представляли мюзикл "1984" по роману Джорджа Оруэлла. Когда вы в первый раз прочитали эту книгу? Помните свои впечатления о ней?

– В подростковом возрасте. Она меня, конечно, потрясла тогда, и мне кажется, именно поэтому с такой ясностью у меня пришло понимание, что мне нужно этим заняться, потому что всегда первое впечатление – главное. Но надо сказать, что сценарий по этой книге сильно отличается от книги.

– Сценарий мюзикла?

– Да, потому что сценарий еще задействует замятинские "Мы". Сценарий очень сильно адаптирован под время, потому что там все очень мультимедийно. Если в книге за нами следит только телевизор, то сейчас за нами следит практически все, что нас слушает и способно распознавать. Там довольно серьезно осовремененный текст, и он вписан в такой, наверное, не подразумевавшийся Оруэллом контекст, что все шоу и диктатура – это тоже большая система наведения морока. Потому что описанная в "1984" реальность была еще очень сильно дана в ощущениях. А то, с какой молниеносностью она подделывается сейчас, это даже страшнее.

Мне кажется, что до последнего следя за главным героем, мы не можем понять, он в вымышленной реальности или он в подлинной реальности. Его водят за нос с помощью технологий и подделывают ему восприятие. И это так интересно.

"Большой брат" в Крыму, Россия внедряет систему слежки с использованием искусственного интеллекта на аннексированном полуострове.

– Когда вы читали книгу в первый раз, могли ли вы представить, что спустя 80 лет после ее написания она будет актуальной?

– Моя мама, которая выносила четвертую копию "Доктора Живаго" за ремнем своих брючек с предприятия, на котором она работала, и очень молилась внутренне, чтобы не чихнуть, не упасть, не рассыпать, чтобы прочитать запрещенный роман и передать его дальше. Когда мы с ней об этом разговаривали, она говорила, что все могла представить, кроме того, что ее ребенок будет в списке запрещенных авторовВ феврале 2025 года стало известно, что Росфинмониторинг внес Веру Полозкову в перечень "террористов и экстремистов". Когда библиотеки не выдают твои книжки, в том числе и детскую, потому что ты – злой разбойник Бармалей.

– Как вы работали над этим мюзиклом? Я так понимаю, что все участники проекта живут в разных странах?

– Мы ни с кем из этих прекрасных людей все еще не знакомы лично, и это одна из интересных особенностей времени. Мне кажется, мы сейчас очень быстро можем установить, свои люди или нет. Для создания совместного творческого продукта важны вот это понимание и магия, когда все уже понятно без объяснений. Если ты попадаешь в ситуацию, где тебе все нужно объяснять, оправдываться, бесконечно переделывать, то это будет мукой. Нам было весело вместе работать, и понятно, что они меня не просто так позвали, они хорошо знают, кто я, и им нужна именно я.

Изнутри ситуации ты не думаешь, что пишешь какую-то вещь, которая должна тебе пережить. Ты просто радуешься и гордишься, что человек, которого ты слушаешь сам, получил твой текст два часа назад, а сейчас тебе присылают готовое демо, которое он спел в микрофон телефона, и уже готова песня. И от того, какая эта красивая песня, у тебя сердце пропускает удар. Вот и вся история, почему мы это написали.

– Механика написания мюзикла и механика написания собственных стихов, которые у вас рождаются, разная?

– Конечно, это актерская задача, потому что ты не можешь от своего имени написать. У тебя есть герои, и они разные, и они по-разному говорят. Там есть трусливый, скользкий Парсонс, есть прячущийся за маской всевидения Уинстон Смит и есть нежнейшая главная героиня. Они по-разному все говорят и по-разному поют. И, помимо творческой, у тебя есть еще актерская задача, потому что ты должен придумать, как ты за каждого из них скажешь. И самые подлые в этой пьесе люди говорят максимально высокопарно и невероятно вежливо, как это всегда бывает. А самый классный, прямолинейный персонаж очень по-разному говорит: от момента, когда он уверен в себе и думает, что тьма отступила, и он дает интервью на руинах империи, и потом, когда все очень резко меняется, у него меняется и язык.

– Могу я вас попросить прочитать фрагмент из мюзикла?

– Где из меня сырой кипящий, горький свет
Бил вольтовый дугой без отдыха и спроса,
Продольный, гладкий шрам с посадочный билет,
Идущий через весь упрямый череп косо.
Я непривычно пуст, сосредоточен, тих,
Отдельно от вытья, и поиска, и смысла,
Неразличим для всех охотников своих,
Стерилен и разъят на емкости и числа.
Иди сюда, ничем тебя не ослеплю,
Заживший ровный шов вдоль голода и дара,
Таким я нужен был сулившим мне петлю,
Дурдом, суму, тюрьму, чтоб сердце не рыдало,
Не тлело, не рвалось, не пело под грозой,
Смиренная труха и мудрая усмешка,
Зловещая слегка, как врезано фрезой.
Я рад, что ты пришла, молчи: за нами слежка. 
Нам можно пять минут, прохожими в толпе,
Плечом к плечу стоять без ропота без цели,
Возможно, я дышу чтоб помнить о тебе,
Они забрали все, но память не сумели.

– Как вы думаете, почему из трех канонических антиутопий XX века – "Мы" Замятина, "Дивный Новый Мир" Хаксли и "1984" – именно роман Оруэлла стал культовым, растасканным на цитаты, на мемы?

– Его сила в невероятной точности деталей. И в том, что люди, которые заново строят вокруг тебя тюрьму, искренне убеждены, что они добра тебе желают, они всем добра желают. Они искренне убеждены, что их параноидальный контроль – это забота о безопасности. И ужас в том, что ты должен свои чувства, свое восприятие все время предавать, чтобы быть удобным для них, а для них так устроена забота о населении – вынуть из всех жизнь, душу, мнения, индивидуальность, всех смешать в одну какую-то гомогенную массу, которой очень легко управлять. Они думают, что они всем жизнь облегчают – и людям и себе.

Доблесть не в том, чтобы противостоять какому-то умозрительному вождю. Доблесть в том, чтобы своему собственному коллеге и другу, который тебя убеждает не высовываться, вести себя потише, прятаться, не писать стишков, не исполнять песен и не протестовать, не дай бог, потому что его тоже коснется, если он с тобой общается. Вот это очень маленькое зло перерастает в абсолютную катастрофу гуманности.

– Попрошу еще прочитать стихи из мюзикла "1984", если можно – про новояз?

– Все то, что отравляет разум,
Все то, что вызывает горечь,
Мы заменили новоязом,
На новоязе не поспоришь.

В нем ни сарказма, ни подтекста,
Ни заковыристых ругательств.
На нем не выразить протеста,
Который ты так любишь, братец.

Оставили для новояза
Лишь то, что в жизни пригодится:
Слова восторга и экстаза
От обретения единства.

Слова почтения, привета,
Признательности за щедроты,
Твои угрозы и наветы,
Из них не скажешь ничего ты.

Поэтому все наши песни
О славе были и о силе,
О том, как мы, собравшись вместе,
Врагов бесстыжих победили.

О том, какой чудесный вечер,
О том, как девушка смеется,
Мы разработали наречье,
В котором не заходит солнце.

В нем утверждались стиль и мера,
Призыв не ныть, а состояться,
А не бессилие лицемера,
Мыслепреступника, паяца.

С ним были неосуществимы
Ни преступления, ни войны.
Им пели дети, херувимы,
Пока вы были недовольны.

Вы вечно чем-то недовольны,
Свой род душевного недуга,
А нам несли радиоволны,
Как важно уважать друг друга.

Как сладок труд во имя мира,
Покоя и Большого брата.
А вы кому ничто не мило
И для кого ничто не свято,

Вы, исполнители заказа
По очернению государства,
Не заслужили новояза,
Не знали сказочного царства.

Вы грязный, ядовитый пастью
Всех нас высмеивали лживо,
Теперь вам странно, что несчастье,
Расплатой горькой послужило.

"Кипр – большое в моей жизни благословение"

– Вы уже несколько лет живете на Кипре. Как вы сами сказали в одном из интервью, это маленький кусочек суши, окруженный морем. Море успокаивает?

– Да, море помогает. Море все меняет, правда.

– Как ваш греческий? Учите?

– Я знаю пятнадцать примерно слов, применимых в быту, которые резко располагают к тебе и таксистов, и официантов, и нотариуса, и кассира. А вот дети мои уже потихонечку поют песни на греческом и способны переводить мне в кино какие-то особенно трудные места, потому что иногда мы ходим в кино и смотрим Спайдермена по-гречески.

– А дети встроились в эту жизнь?

– Да-да. На самом деле Кипр, будем честны, одна из самых безболезненных площадок для погружения в новое. Я никогда не была на Кипре, пока мне не устроили там концерт, который два раза переносили из-за пандемии. Происходит вот это все: два месяца идет война, мы с детьми живем в Индии, потому что это была самая быстрая виза, которую можно было сделать – я приезжаю играть этот концерт, потому что обещала, и меня потрясло, насколько это безмятежное пространство, в котором всегда какие-то фантомные 70-е. Как будто это старое кино, где дедушки играют в нарды, пьют густой кофе, все очень неспешно. Одна машина в полчаса проезжает. Межсезонье это было. И я подумала: боже, есть люди, у которых прямо есть благословение, и они могут жить в таком месте постоянно. Когда я поделилась, как я восхищаюсь этим, моим подругам, которые меня туда вытащили, они сказали: "Может, мы поможем перебраться?"

Я подумала, что я, наверное, себе дам месяца три, а потом буду [что-то другое] искать. Потому что как на Кипре остаться, было не очень понятно. На Кипре один миллион триста тысяч населения. Это курортная зона и выжженные рыжие, красивые холмы с кустарниками. И уже через три месяца я поняла, что никуда не хочу уезжать. И каждый раз я куда-то летела: в Барселону, в Лиссабон, в Монреаль, в Нью-Йорк, в Париж – и смотрела, и думала: "Может быть, я поторопилась?" Но потом я возвращалась с мыслью: "Какое счастье!" Просто ни с чем нельзя сравнить это облегчение, когда ночью ты приземляешься в дорогом сердцу аэропорту Ларнаки, и я думаю: "Господи, наконец-то я дома".

Это бесценное чувство, что, например, тебя узнает таксист, которого ты вызвал, и вы уже с ним ездили, потому что их не очень много, мы все друг друга знаем. И он спрашивает: "Как ваши дети?"

Никогда в жизни мы не слышали никакой ноты брезгливости или отчуждения, что мы не местные. Количество людей, которые просто хотят нам помочь, быть полезными и о нас позаботиться, меня до слез доводит иногда. Поэтому Кипр – большое в моей жизни благословение. Я правда его очень люблю.

"Я многое в жизни провалила, но этот проект, эта троица, офигенная"

– В одном из своих Вы интервью сказали, что духовность человека проявляется в том, как он общается с детьми, когда его никто не видит. Как вы общаетесь с вашими детьми, когда вас никто не видит?

– По-разному. Давайте будем честны: не всегда это признания в любви бесконечные. Я решила съездить и показать их своим друзьям в Черногории — моим друзьям из классных далеких театральных времен. Я приехала с детьми, и они получали от общения с моими детьми огромное удовольствие, и я сама по-другому на них посмотрела, потому что мы внутри рутины совсем не так много времени проводим вместе. У них есть школа, у меня куча работы, я улетаю-прилетаю, а тут мы были бесконечно, 24/7 вместе. Я поразилась, как они выросли и сколько у них всего происходит. Они ни разу не поругались за две недели между собой. И я подумала, что я многое в жизни провалила, но этот проект, эта троица, офигенная совершенно. И все мои беспокойства по поводу того, что они не адаптируются, что они застрянут, отстанут, остались позади, потому что у них такое количество друзей. Они говорят на трех языках и поют на трех языках. Они поставили спектакль и теперь они две недели поют песни на английском языке дома.

Дочь идет в первый класс, а у меня все время ощущение, что я привезла совсем малышей и мне нужно постоянно над ними держать крылья. Эти люди разрулили себе сами всех друзей, все дни рождения, на которые они ходят. Они меня просто в известность ставят, куда и когда они собираются, куда и когда они идут играть в футбол, с кем они идут купаться.

– Как вы умудряетесь работать с тремя детьми? Все-таки поэзия требует сосредоточения.

– Мне кажется, это тема для стендапа. Особенно то, как я писала этот мюзикл, потому что я написала его за две недели, не отходя от детей, провожая их на автобус, встречая их с автобуса. Мне легче пишется, когда я куда-то иду. Вот, я их провожала в школу, у меня был маршрут, за который я должна была песню успеть написать, и этот момент, когда ты уже подходишь к дому и специально медленно идешь, чтобы успеть две строчки последние придумать.

Это очень забавно, наверное, выглядит со стороны, как я пишу эти тексты, так как ты в этот момент объят, ты в наушниках, потому что ты переслушиваешь мелодию, и ты идешь, как городской сумасшедший, и сам себе поешь. Встречаешь детей с автобусов, приводишь, кормишь, пользуешься моментом, когда они все занимаются своими делами, кто-то смотрит мультфильм, кто-то делает домашнее задание, а ты быстро пошел, дописал, отправил, перечитал: вроде все помещается, – вернулся.

"Мои иллюзии закончились, когда мамы не стало и я не смогла ее похоронить"

– По моим ощущениям, люди, которые уехали из России в последние четыре года, делятся на две категории. Кто-то ждет окончания войны, чтобы вернуться в свои города, на свои улочки, в любимые кафешки, книжные магазинчики, а кто-то понимает, что не вернется никогда. Вы, я так думаю, относитесь ко второй категории. Как вы с этим осознанием живете?

– По-разному. Мои иллюзии по поводу того, что я куда-то когда-то вернусь, закончились, когда мамы не стало и я не смогла поехать с ней попрощаться и ее похоронить. Мне кажется, в этот момент многое переворачивается навсегда. Во-вторых – террористический список, уголовный розыск, заблокированные счета — это вещи, которые, даже если тебе их отменят, еще долго будут сопровождать тебя.

Я не могу сказать однозначно, что я не хочу съездить туда, когда все закончится, потому что я думаю, что это будет чувство совершенно оглушительное. Но возвращаться – нет.

Я думаю, что когда мы осознаем объем того, что изменилось навсегда, разговоры про возвращение сами собой исчезнут. Такие вещи никогда не проходят бесследно ни для человека, ни для государства, ни для психической картины населения. Мы очень осторожно выстроили жизнь новую из мокрого песка именно для того, чтобы иметь опору, не горевать все время и не оплакивать.

Моя последняя книга называется Lost and Found, потому что, кроме того необозримого, что оставлено, наверное, будет еще то, что нам откроется, — мы просто пока не можем себе представить. И за это я уже благодарна, и отдельно Я благодарна за то, что остров, на котором я живу, совершенно невероятный: дружные и обширные белорусские и украинские диаспоры, и я имею доступ туда и туда, я имею возможность ходить на ДахуБраху с моими украинскими подругами и на день рождения к Вове Цеслеру, который собирает большое белорусское коммьюнити потрясающих людей – музыкантов, художников, всех на свете. У меня был в Варшаве концерт в начале июня, и там внезапно собрался полный зал, и я в конце, не удержавшись от любопытства, говорю: "Друзья, вы можете сказать, откуда вы?" И выяснилось, что 65 процентов из Украины, еще 30 из Беларуси. Я была так глубоко до слез благодарна людям, что они продолжают мне доверять.

Есть чувство, что мы, то есть люди, которые понимают все правильно, противостоят лжи, противостоят мороку, понимают, что такое насилие, видят вещи одинаково. Все по одну сторону, между нами вражды никакой быть не может. Для меня это самое главное.

3 сентября Сергею Довлатову (1941-1990) исполнилось бы 85 лет. Фразы из его текстов цитируют люди, которые не всегда знают, откуда они взялись, его тексты перечитывают те, кто помнят их наизусть. По просьбе Север.Реалий наши собеседники рассказывают о своих любимых довлатовских книгах и цитатах, о том, почему его продолжают читать сегодня, и о том, какие уроки из текстов Довлатова можно извлечь во времена нынешние.

"Писатель нуждается в государстве меньше, чем государство – в писателе"

Писатель, литературовед, журналист Александр Генис

– Моя любимая книга Довлатова – "Заповедник". Она лучше всего построена как целое, а не собрана из отдельных эпизодов-новелл, как тоже замечательные книги – "Зона", "Компромисс", "Наши". В "Заповеднике" есть любимые герои Сергея: привлекательные забулдыги. Есть чудные образцы заумной речи, из-за которой Довлатов считал перевод этой книги невозможным (его дочь Катя все же перевела "Заповедник" на английский – ‘Pushkin Hills’). Богатая россыпь афоризмов. Есть пронзительные страницы об отношениях с женой. Горький внутренний сюжет – прощание со своей страной. И за всем этим тайно присматривается тень Пушкина.

Любимых фраз сотни, но со временем остаются главные: "Раньше я хотел делать то, что мне нравится. Теперь я хочу, чтобы мне нравилось то, что я делаю". Довлатов вывел своих читателей из привычной парадигмы отечественной словесности. Он отказался от учительского поста, представив читателю жизнь вне оценки. Довлатов сам не судил и другим не давал. При этом он отнюдь не был аполитичен, но не пускал в свою литературу идеологию. Располагаясь не выше, а ниже читателей, Сергей предлагал необычные отношения с ними. В результате смешное съедало пафос. Не зря новое поколение говорит цитатами из Довлатова, как два предыдущих пользовались прозой и интонациями Ильфа и Петрова. Ценный урок из жизни Довлатова такой: писатель нуждается в государстве меньше, чем государство – в писателе, – говорит Генис.

"Довлатовский талант осветил нам некие грани советского ада"

Сергей Довлатов не входит в число любимых писателей политолога, публициста Екатерины Шульман: по ее словам, она не любит "мужское самолюбование и рассказы алкоголиков об их тяжелой жизни, кроме одного гениального произведения в этом жанре, "Москва – Петушки". Тем не менее она высоко ценит достоинства Довлатова.

– Это один из немногих русских прозаиков, сознательно подражавших Пушкину. Обратите внимание, как дословно подходит к его прозе самоописание Пушкина: "Собранье пестрых глав полусмешных, полупечальных, простонародных, идеальных, небрежный плод моих забав, бессониц, легких вдохновений, незрелых и увядших лет, ума холодных наблюдений и сердца горестных замет". Он минималистическими средствами воспроизводит и реализм, и абсурд окружавшего его бытия. У него узнаваемый голос, его ни с кем не перепутаешь – а это значимое художественное достижение, - говорит Екатерина Шульман.

По ее мнению, лирический герой Довлатова смотрит на окружающую действительность "немножко как инопланетянин", как будто его только что сбросили с парашютом в Ленинград или в Нью-Йорк. Она напоминает, что это литературный приём, названный Шкловским "остранение".

– Его с успехом применяет Лев Толстой, например, в сцене оперы в "Войне и мире" или суда и церковной службы в романе "Воскресение", когда привычное описывается так, как оно представлялось бы постороннему, ребёнку, Лунтику, свалившемуся с Луны, и мы вдруг видим всю нелепость того, к чему привыкли. Но когда автор так описывает собственную семейную жизнь, или тот эпизод в "Чемодане", когда его жена послала за растительным маслом, а он вернулся без денег, без масла и пьяный, то выходит, что он как бы всё время ни при чём. То есть нарратор – этот могучий мужчина, великан, драчун, плейбой удивительно беспомощен перед собственной жизнью.

А все потому, замечает Екатерина Шульман, что советский человек вообще не хозяин своего бытия и "как будто даже не актор".

– Он напивается как бы случайно, потому что какие-то люди вокруг него пьют, и он почему-то тоже пьёт. Его двоюродный брат попадает в какие-то истории и затягивает его, а он с недоумением озирается по сторонам: "диву царь Салтан дивится". По непонятным причинам он работает и уходит с работы, пишет, уезжает тоже как будто случайно. Разумеется, это не автор, а нарратор, его лирический герой, и такая позиция сама по себе – художественное средство. Но характерно, насколько этот нарратор удивительно инфантилен. Советский человек, как любой клиент авторитарного или тоталитарного режима, принудительно инфантилизируется: его держат прикованным к батарее, и он живёт жизнью ребёнка - боится, как ребёнок, бунтует, как ребёнок, желает, как ребёнок. И каждый день начинает заново, не помня своего вчера - у него нет опыта. Вернее, опыт ему бесполезен: его реальность ему не подчиняется, он ею никак не управляет и даже не влияет на неё. Таким образом довлатовский талант осветил нам некие грани советского ада, которые больше никто не показывал.

Характерно, что сотрудники музея в Пушкинских Горах, обвиняли Довлатова в несправедливости – для них эти места были заповедником свободы, местом спасения от всепроникающей советской пошлости, а он увидел там то же, что видел везде - "все тех же мелких людей, занятых абсурдными делами".

Из любимый произведений Довлатова Шульман называет "Чемодан", "Соло на Ундервуде" и "Соло на ЭВМ". А запомнившаяся фраза Довлатова – из повести "Иностранка": "Вообще, я уверен, что нищета и богатство – качества прирожденные. Такие же, например, как цвет волос или, допустим, музыкальный слух. Один рождается нищим, другой – богатым. И деньги тут фактически ни при чем. Можно быть нищим с деньгами. И – соответственно – принцем без единой копейки".

– Это очень прикладная мудрость, мои собственные опыты многократно это подтверждали. Действительно, бедность и богатство – это черты характера, а деньги к ним приложатся, либо отнимутся. Это явно противоречит традиционной протестантской этике, но жизненные опыты как-то убеждают в правоте этого наблюдения.

А еще для Екатерины Шульман важны женские образы Довлатова.

– Его переходящая из текста в текст Тася-Ася – конечно, русская Манон Леско. В этом жанре я больше люблю "Турдейскую Манон Леско" Всеволода Петрова, великую повесть не очень известного автора, такой неожиданный протуберанец гения. И довлатовская Тася, эта русская Манон, неотразимо обаятельная, тоже абсолютно безответственная, роковая женщина, которая не губит никого сознательно - она даже любит героя, но тем вернее губит его. Второй женский образ – это жена рассказчика, но она ещё более непостижима, чем Тася. Вообще мир для Довлатова непостижим, он ходит по миру эдаким Кандидом-Простодушным, или как большой Лунтик, только пьющий - ходит и изумляется. И ничего не понимает – ни причин происходящего с ним, ни собственных действий – он действует автоматом, в каком-то специфическом сне. Может быть, это очень верное отражение того изумления, которое охватывает либо пьяного, либо наоборот, протрезвевшего человека. И это тоже художественное достижение - нечто новое, что принёс Довлатов в литературу, и что в литературе останется.

Екатерина Шульман затрудняется сказать, какой урок сегодняшний читатель может извлечь из книг Довлатова – по ее мнению, "русская литература не богата на нравственные уроки".

– Впечатление, которое возникает при прочтении довлатовских текстов, можно свести вот к чему: если действительность вокруг тебя слишком абсурдна и бесчеловечна, чтобы её можно было воспринимать всерьёз, ты можешь от неё отстраниться, но у этого будет цена. Ты сожжёшь себя изнутри разными горючими жидкостями и умрёшь рано. Может быть, он обнаружил себя в таких обстоятельствах, в которых это медленное (хотя не такое уж медленное) самоубийство посредством горючих жидкостей было наилучшим, наиболее нравственным и мужественным поступком, какой он мог себе позволить. Неужели это единственное, что можно было сделать? Я не говорю, что нужно было бороться революционным путём или перелить весь свой алкоголь в коктейль Молотова и поджечь райком. Это тоже было бы нелепо: та поздняя советская власть, которая ему досталась, была и гнилой, и угрожающей одновременно. Она как будто не заслуживала протеста, но она пожирала людей. От неё надо было отстраняться, и он заплатил цену этого отстранения или остранения. Этот яд остался в нём, он привёз его с собой в Америку.

Екатерина Шульман особо отмечает, что Довлатов "обворожительно остроумен, и его остроумие чрезвычайно обаятельно".

– Поэтому он так популярен. Любовь народная даром не даётся. Принято думать, что толпа ценит понятное, простое, легко перевариваемое: манную кашу с вареньем. Это не так. Любовь народная к Довлатову – это не просто любовь к автору удачных хохмочек. В нём действительно есть талант, который невозможно не замечать. Как автор он довольно однообразен, но это не недостаток. Да, он пел одну свою песню, но эта песня пронзает душу.

"Урок мировоззренческого смирения"

Филолог, историк литературы, телеведущий, радиожурналист Иван Толстой вспоминает, "как он открыл Довлатова его друзьям".

– Все говорят: Довлатов, Довлатов. А я Довлатова никогда не видел. Хотя и был одним из первых в Ленинграде читателей "Заповедника". В 1983 году я стоял в очереди на почте, намереваясь получить денежный перевод. Позади меня переминался какой-то человек с сильным запахом перегара. Увидев, что я отхожу с полученными 16 рублями, он сказал мне в спину: "Не уходите, пожалуйста". Я подождал его, присматриваясь. Он оживленно подошел и сразу, без всякого смущения, предложил разделить мои деньги поровну: восемь рублей ему, потому что ну очень надо. Причем, не навсегда, – сказал он, предупредительно подняв брови.

– А на сколько же? – спрашиваю.

– На четыре месяца и двадцать дней, – быстро и точно ответил он. – Причем, я уже сейчас отблагодарю Вас.

И он показал пальцем на скамейку в ближайшем сквере. Мы присели.

– Водки хотите?

Я отказался.

– Я вижу, вы человек грамотный, – сказал мой странный собеседник. – Думаю, Вам понравится этот писатель.

Он достал из внутреннего кармана потрепанный довлатовский "Заповедник". Это имя было у меня на слуху уже несколько лет: о Довлатове много рассказывал мой старший друг Андрей Арьев, экскурсовод по Пушкинским Горам. Но читать я ничего еще не читал. Я слегка ухмыльнулся.

– Вы знаете такого?

– Нет, но с удовольствием почитаю, – говорю я.

– Это мой двоюродный брат.

Я, конечно, не поверил. Но и прямой ложью это тоже не звучало. Я залез в карман и отсчитал восемь рублей.

– Спасибо, – сказал он. – Меня зовут Борис Довлатов. У нас с вами одно почтовое отделение. Наверняка будем встречаться. Про деньги не забуду. А вы книжку не потеряйте.

С Борисом мы приятельствовали еще много лет, хотя особой близости не было. Но "Заповедник" я отвез по назначению, и в Пушкинских Горах он произвел феерическое впечатление. Тем более, что Андрей Арьев читал его в той самой избе в деревне Березино, где до него жил Сергей.

Мои любимые довлатовские книги – "Представление" и "Чемодан". Две редакторские колонки кажутся мне у Довлатова лучшими. Одна – о нью-йоркских тараканах: "И вообще, чем провинились тараканы? Может, таракан вас когда-нибудь укусил? Или оскорбил ваше национальное достоинство? Ведь нет же… Таракан безобиден и по-своему элегантен. В нем есть стремительная пластика маленького гоночного автомобиля. Таракан не в пример комару – молчалив. Кто слышал, чтобы таракан повысил голос?"

Вторая колонка приоткрывает устройство довлатовской драматургии. В основе – читательское письмо, якобы пришедшее в Нью-Йорк из Ленинграда: "… Теперь два слова о газете … Я же хочу сказать о том, чего нет. И чего газете, по-моему, решительно не хватает. Ей не хватает твоего прошлого. Твоего и нашего прошлого. Нашего смеха и ужаса, терпения и безнадежности. Твоя эмиграция – не частное дело. Иначе ты не писатель, а квартиросъемщик. И несущественно где – в Америке, в Японии, в Ростове… Ты вырвался, чтобы рассказать о нас и о своем прошлом. Все остальное мелко. Все остальное лишь унижает достоинство писателя. Хотя растут, возможно, шансы на успех. Ты ехал не за джинсами и не за подержанной автомашиной. Ты ехал – рассказать. Так помни же о нас..."

Письмо это выдумано Довлатовым от начала и до конца. Но в нем пойман секрет движения сюжета, закреплена расстановка героев, их миропонимание и утаенная авторская мораль.

Да, Довлатов – моралист, хотя он возмутился бы такому заявлению. Его мораль принципиально отличается от взглядов коллег по цеху – от требований и поучений Игоря Ефимова, например. Корень ссоры Ефимова и Довлатова лежит именно в этой плоскости: Ефимов совершенно не понял довлатовских художественных установок и долго нажимал, пытаясь спровоцировать его на нужный ему ответ, пока не вынудил Довлатова разорвать с чуждым ему собеседником.

И этот конфликт помогает ответить на вопрос об уроке, который Довлатов дает нам – уроке, который Игорь Ефимов не сумел извлечь. Это урок мировоззренческого смирения, отказ от собственной правоты в отношениях между людьми, от победительности и торжества. Все это давно уже понято и названо словом understatement: говорящий спускается на ступеньку ниже собеседника, никогда не поучает его, смиряется со своей слабостью и слегка посмеивается над чужим надуванием щек. Эту редкую черту (вернее, редкое умение играть подобную роль) особенно ценишь сегодня в эпоху самодовольного фейсбучного хамства и спесивого всезнайства.

Как только по-довлатовски спустишься на ступеньку, уберешь учительские замашки, человечество становится гомерически смешным и уродливым. Но поди заставь кого-нибудь смирить гордыню. И потому Довлатов не актуален. Он недостижим.

"Покойный, разминувшись с именем, казался вещью"

Писатель, драматург, сатирик теле- и радиоведущий, публицист Виктор Шендерович говорит, что у него очень много любимого у Довлатова, может быть, "Заповедник", а может, рассказ "Представление". Любимая цитата – "покойный, разминувшись с именем, казался вещью".

– Главное для меня в Довлатове – это превращение: "из тяжести недоброй / И я когда-нибудь прекрасное создам", как писал Мандельштам. Из тяжести жизни, из дряни жизни, из бытовой грязи, из пьянства, недовольства собой, раздражения. Вот почему любовь к Довлатову – именно народная, а не литературоведческая. Об этом интересном эффекте когда-то замечательно сказал Сергей Гандлевский: писатель Довлатов как бы реабилитирует нас. Он сделал себя персонажем, но всякий нормальный человек понимает, что в его текстах – не Довлатов, а персонаж, двойник, которого автор сознательно унижает. Вот в чём отличие Довлатова от большинства авторов, которые намекают на своё родство с лирическим героем. Они обычно пытаются подсознательно себя возвысить, обелить, оправдать, объяснить какими-то высокими чувствами даже ошибки.

Довлатов, по мнению Шендеровича, постоянно принижает героя, подчёркивает его ничтожность, лень, пьянство, двоемыслие. Сатирик вспоминает, как этот герой "зашил начальнику штаны" – но, по его мнению, Довлатов настаивает на собственном ничтожестве неспроста.

– В этом есть, возможно, приятное для читателя самооправдание: "Ну, я тогда ничего". О том же его лагерные истории. Их главный пафос – ты ничем не лучше, ты мог сидеть, он мог тебя охранять. Антипафос, снижение, смирение, в котором есть мудрость и вкус. Вкус Довлатова в том, чтобы не вставать на пьедестал. Если тебя вознесло, не полагай, что ты лучше другого.

Виктор Шендерович вспоминает, как период его телевизионной популярности, в том глянцевом мире, Гердт, рассказывая про себя какую-то историю, говорил: "И вот я с этим лицом, которое обрыдло населению…" Это тоже пример принижения, в котором Шендерович видит вкус, позволяющий "избежать упрека в надменности".

– А читатель чувствует родство несовершенного человека и достоинство несовершенного человека – пьющего, гуляющего, конформистского, и от этого такое тепло, такая близость, потому что мы всё про себя знаем, и байронов среди нас нет. Довлатов – чрезвычайно родной своим несовершенством, из которого он сделал и художественный приём, и этическую систему. Из ужаса и стыда от собственной жизни, ведь человека получше от человека похуже отличает именно стыд. Попробуй найти какой-нибудь дефект у спикера Володина, это абсолютное совершенство.

Шендерович вспоминает слова Мамардашвили: "Человек есть усилие быть человеком", но не менее важно для него, что в довлатовских текстах есть просто "лучшие слова, поставленные в лучшем порядке". Довлатов умер, когда только началась его слава на родине – но "он уже в корпусе русской классической литературы, на одной полке с Бабелем, Зощенко".

– Он просто хотел, чтобы ему разрешили считать себя писателем. Но это совершенно блестящая литература. Когда он описывает, как пытался произвести впечатление на свою девушку, и поплыл на Балтике, зная, что она на него смотрит, и потом понял, что вода ему по колено, вот его фраза: "Я был готов дисквалифицировать Финский залив". И таких удач у него очень много. Психологический жест, дистанция, он всё время играет на противоречии с твоими ожиданиями. В той безжалостности, с которой он обращается с собой, и есть этика. Он не жалеет именно себя, не указывает волосатым пальцем на несовершенное человечество – и мы выдыхаем с облегчением – мы не одни такие подлые, компромиссные, трусливые, тщеславные. Способность увидеть себя в неприглядном виде, но не отчаяться, а, понять, что сама рефлексия уже начинает тебя поднимать наверх, это твой шанс. Достоинство – в том, чтобы, увидев, с этим что-то сделать.

Есть у Виктора Шендеровича и юбилейная история, "Я и Довлатов", время – конец 80-х, когда его тексты читал Хазанов.

– У Хазанова были гастроли в Америке, он рассказал, что встречался с Довлатовым, показывал ему какие-то тексты из тех, что он читает, и когда он назвал мою фамилию, Довлатов одобрительно хмыкнул. Я долго был в приятном ощущении, что он одобрил то, что я пишу. А потом я обнаружил в его поздних текстах фамилию Шендерович, которую он, судя по контексту, зарифмовал с Шафаревичем. И я полагаю, по размышлении, что усмешка Довлатова была связана с тем, что вдруг появляется человек с фамилией, придуманной им. Вот такой у меня мемуар на тему "Я и Довлатов" – абсолютно в стиле Довлатова.

Сергей Довлатов родился 3 сентября 1941 года в Уфе, куда семью эвакуировали в начале войны. Его отец, Донат Мечик, был театральным режиссером, мать, Нора Довлатова – актрисой. В 1944 семья вернулась в Ленинград. В 1959 году Сергей Довлатов поступил на филфак Ленинградского государственного университета, общался с Иосифом Бродским и поэтами его круга. С 3 курса Довлатова отчислили за неуспеваемость, и он попал в армию – прослужил три года в охране исправительных колоний в Коми. Его первые рассказы были написаны именно в армии. По возвращении он поступил на факультет журналистики ЛГУ, во время учебы и по ее окончании работал в многотиражных газетах, был членом литературной группы "Горожане". С 1972 по 1975 год Довлатов жил в Эстонии, работал кочегаром, экскурсоводом в Пушкинских горах, журналистом в газете "Советская Эстония". Набор его первой книги "Пять углов" был рассыпан по приказу эстонского КГБ. В 1975 году Довлатов вернулся в Ленинград, работал в журнале "Костер". Его прозу советские журналы не печатали – кроме повести "По собственному желанию" и рассказа "Интервью". Довлатов публиковался в самиздате (журналы "Континент", "Время и мы"), в 1976 году его исключили из Союза журналистов. Начались преследования, из-за которых в 1978 году он выехал из страны. Довлатов поселился в Нью-Йорке, работал главным редактором газеты "Новый американец", вел авторские передачи на Радио Свобода. Успех пришел к нему в конце 80-х, за 12 лет у него вышло 12 книг в США и Европе. На родине его книги ходили в самиздате, с 1989 года он стал печататься в СССР. Довлатов застал только самое начало своей славы – он умер 24 августа 1990 года в возрасте 48 лет.

11-13 сентября в столице Чехии пройдет третья ярмарка "Пражская книжная башня" – крупнейший и, по мнению многих, самый авторитетный смотр свободной русскоязычной литературы, или, по модному ныне выражению, "нового тамиздата". Организаторы характеризуют мероприятие как "место встречи независимых издательств, писателей, книжных магазинов, литературных журналов и тысяч читателей, для которых книга – не просто предмет интерьера".

Embed share

Чешский писатель и переводчик Алена Махонинова: о смыслах языка, войны и своем русском пространстве

by Радио Свобода

Embed share

Текст скопирван

The URL has been copied to your clipboard

---

No media source currently available

0:00 0:27:52 0:00

Скачать медиафайл

• 128 kbps | MP3
• 64 kbps | MP3

Pop-out player

Как говорит руководитель ярмарки Александра Вахрушева, в этом году одна из главных тем книжного смотра – разговор о том, как русский тамиздат находит читателей на других языках, а зарубежная литература приходит к русскоязычной аудитории: "К нам приедут иностранные авторы и переводчики. Ярмарка впервые заговорит на разных языках".

Один из этих голосов – чешский филолог и переводчик Алена Махонинова, много лет прожившая в России и обобщившая свой опыт понимания этой страны и ее народа в двух романах-эссе. Махонинова представит на ярмарке только что вышедший в петербургском издательстве Ивана Лимбаха русский перевод романа "Хелла", лауреата престижной чешской литературной премии Magnesia Litera за 2024 год. Подробно об этом романе и его успехе у читателей Алена Махонинова рассказывала "Свободе" сразу после выхода книги.

Смотри также

"Хелла Фришер не была жертвой". Чешский роман об узнице ГУЛАГа

Сегодня мы беседуем с автором теперь уже двух романов о разных переводческих смыслах, влиянии общественных процессов на понимание литературы и происходящих вокруг России событиях.

– Алена, на презентацию "Хеллы" 11 сентября соберутся ваши поклонники и читатели, полагаю, в основном русскоязычные пражане и русские из других стран Европы. Что вам важно будет им сказать? Как вы вызовете у них интерес к своей книге?

– Во-первых, эта книга, хотя она писалась совершенно в другую эпоху, чем та, в которой мы сейчас находимся, еще до февраля 2022 года, сохраняет, на мой взгляд, актуальность. Может быть, теперь роман актуален даже больше, чем прежде. Центральной темой для меня является роль дома в жизни человека, тема потери и поиска нового дома. Мне кажется, этим сейчас заняты многие. Это и центральная тема для моей главной героини, Хелены Фришер, чешско-немецкой еврейки, которая родилась в Брно, училась в Вене, вышла замуж за поляка, переехала вместе с ним в Советский Союз, где вынуждена была остаться очень надолго. Дом – это большой и больной для неё вопрос, она всю жизнь мечтала вернуться домой, часто писала о том, что хочет вернуться в нигде не существующее для нее "домой". Это сейчас звучит очень актуально, вот совсем недавно в издательстве Vidim Books вышел сборник художественной прозы, целиком посвященный этой теме, называется, по-моему, "Номер дома".

Моя книга – и попытка напомнить о том, что из любой жизненной ситуации есть выход. Хелена Фришер, как и многие иностранцы, оказавшиеся в 1930-е годы в Советском Союзе, попала в лагерь, её мужа расстреляли. Это печальная история, но она во многом о том, что даже в таком ужасе можно не прекращать надеяться на лучшее. Для самой Хелены это оставалось важным: Фришер повторяла, что из кошмара лагерей, помимо страданий, она "вынесла" тоже друзей, на всю жизнь.

Этапы творческого пути

Алена Махонинова изучала русский язык и литературоведение в Карловом университете. Больше 15 лет прожила в России, окончательно вернулась в Чехию в 2023 году. Преподавала богемистику в МГУ, специализируется на советском литературном поставангарде. В 2016 году совместно с мужем, переводчиком и литературоведом Яном Махониным, составила антологию поэтов Лианозовской школы "Воры будничных мгновений" (Zloději všedních okamžiků). Переводила на чешский язык произведения многих российских авторов - Людмилы Улицкой, Андрея Платонова, Оксаны Васякиной, Марии Степановой, Тамары Петкевич. В 2023 году дебютировала с романом "Хелла", посвященном жизни узницы ГУЛАГа писательницы Елены (Хеллы) Фришер. Оказавшись в России 1930-х годов, Фришер пережила расстрел мужа, отсидела десять лет в Севжелдорлаге, была повторно арестована в 1948 году и сослана в Сыктывкар (1951-1956). После освобождения до своей смерти в 1984 году жила в Москве. Эта книга - лауреат двух чешских литературных премий. В 2026 году вышел новый роман-эссе Махониновой "Как ты думаешь, что он видит?" - о семейной паре, пытающейся приручить бродячую собаку.

Муж Алены Махониновой Ян Махонин, поэт и переводчик произведений Варлама Шаламова, Николая Лескова, французской прозы - представитель известной в стране чешско-русской семьи Махониных, в 1919 году эмигрировавшей из охваченной Гражданской войной России в Чехословакию. У морского офицера Константина Махонина и его жены, чешской медсестры Йиндришки Гораковой, было три сына: Сергей (отец Яна, 1918-1995) стал известным пражским театральным и литературным критиком, переводчиком, Владимир (1920-1990) - выдающимся чехословацким архитектором, Павел (1927-2008) - видным социологом.

Мой роман может быть интересен и людям, которые интересуются не просто книгами, а книгами о других книгах, тем, как можно смотреть на мир через литературные тексты других авторов. В "Хелле" таких текстов очень много. Это, во-первых, основные тексты, вокруг которых возник сюжет – воспоминания самой Хелены. Во-вторых, это роман, прототипом которого стала Хелена Фришер, произведение чешского автора первой половины двадцатого века Иржи Вейла. Его книга называется "Москва-граница" и описывает как раз жизнь иностранцев в СССР в начале тридцатых годов. В-третьих, это также лагерные мемуары Тамары Петкевич. Речь идет также не только о текстах, которые создают ткань моего повествования, но и о текстах, вообще не связанных с историей о Фришер – тех, через которые я как автор воспринимаю действительность. Это поэзия Всеволода Некрасова, Яна Сатуновского, Геннадия Айги, проза Полины Барсковой, Марии Степановой. Вот три важных для меня момента в понимании книги. Надеюсь, они станут важными и для моих будущих читателей.

– У каждого литератора свое время для вхождения в литературу, тут нет молодых и старых. Но тем не менее, учитывая профессию (а вы профессиональный переводчик и филолог), можно сказать: вы довольно поздно дебютировали как писатель, переработав прежде не одну сотню текстов на иностранном языке. Скажите, как происходит переделывание переводчика в писателя?

– Я часто говорю о том, что перевод убивает мое собственное письмо, как бы громко это ни звучало. При переводе перед вами уже лежит готовый текст, и вы только следуете тому, что задано. У вас готовые мысли, для которых вы подбираете подходящие слова. А когда надо что-то написать самостоятельно, важно вначале подобрать мысль и только потом оформить ее в конкретные слова. Перевод принуждает к лингвистическим ограничениям, ты перебираешь, отбрасываешь слова на собственном, родном языке. Это затрудняет внутреннюю работу, так что я хотела бы отказаться от перевода. Но это, наверное, несбыточная мечта: существует множество текстов на русском, которыми я хочу поделиться с чешским читателем.

Я бы точно себя не назвала профессиональным переводчиком, переводы я воспринимаю скорее как побочный эффект филологической работы. Филология для меня – попытка как можно лучше понять текст, как можно глубже в него проникнуть. Я в основном пишу для чешской публики о русской литературе, большинство моих читателей не знает русского языка. Чтобы на равных обсуждать с публикой мои любимые тексты, мне нужно вначале предоставить публике возможность эти тексты прочесть.

В принципе, я всегда занималась писательским творчеством, пусть писала не романы, но даже публицистические и научные работы воспринимала на грани художественного. В "Хелле" я решила шагнуть в литературу полностью, именно "решила", а не "осмелилась". Сам материал диктует форму подачи, избранная мною история лучше всего подходит для художественной литературы. Мое писательство – частично еще и от безвыходности: я уже много лет нахожусь в свободном плавании, так есть ли смысл писать академические тексты, если ты не строишь научную карьеру? Естественно, историю Хелены Фришер можно было рассказать и просто как биографию, но для меня в этой истории было намного важнее понять и выразить, как она переплетается с моим личным опытом, в том числе и поэтому художественная форма показалась мне более подходящей.

Ну и скажу в полушутку: в привязанности к переводу есть практический момент, потому что за перевод все-таки платят, а за собственное творчество – далеко не всегда.

– Алена, есть популярная теория о сходстве русской и чешской культур, русского и чешского мировосприятия вообще. С этой теорией безуспешно пытались бороться многие поколения чешских интеллектуалов, от Карела Гавличека-Боровского до Милана Кундеры. Вы писали "Хеллу" на чешском языке, полагаю, прежде всего ориентируясь на чешский книжный рынок, тем более, что в книгу включены ваши личные впечатления от событий новейшей истории России. Это и "белоленточное движение", и аннексия Крыма, и события, предшествовавшие полномасштабной российской агрессии против Украины. Реакции русскоязычного читателя могли бы быть другими, нежели реакции чешского читателя. Возникает вопрос об авторском переводе книги, в котором вы могли бы учесть эту разницу восприятия. Вы не думали о том, чтобы самостоятельно сделать перевод "Хеллы" на русский, и если думали, то почему этого не сделали?

– Я начала работать над романом "в перерыве", когда мы уехали из России и три года находились в Чехии, после чего опять вернулись в Москву. "Хелла", таким образом, рождалась в чешском контексте, поэтому и рождалась по-чешски. Вновь оказавшись в России, я думала о том, не перейти ли теперь на русский язык, в среду которого я снова погрузилась, не станет ли мне проще? Я стала было уже написанный текст переводить на русский, но тут поняла, что у меня получается совершенно другой текст. И не только потому, что я учитываю какие-то моменты, которые понятны русскому читателю, но непонятны чешскому, – сама структура текста менялась. Я поняла, что написано уже так и столько уже написано по-чешски, что вот таким образом перекопать роман слишком сложно. Я вернулась к своему родному чешскому. Когда возникла идея издать роман в России, то уже с этим опытом попытки собственного перевода я подумала: все-таки русский читатель должен получить именно тот роман, который я написала по-чешски. Тем более, что нашлась прекрасная переводчица Ольга Назарова, которая с радостью взялась за эту работу.

Для меня было очень важно, чтобы за мой текст кто-то взялся не потому только, что получил заказ, а потому еще, что с ним самим этот текст как-то резонирует. Это авторизованный перевод, я все читала, где-то даже и переписывала, это была сложная совместная работа. Ольге я очень благодарна за терпение, потому что "живой автор" – это, как я себе теперь представляю, кошмар. Я рада, что мои русские авторы не знают чешского языка, поэтому не могут меня мучить, оставляя мне свободу переводить так, как я сама понимаю их тексты.

Мне кажется, язык, на котором человек пишет, во многом диктует содержание текста. Многие русские авторы, которые оказались за границей, стоят перед этим вопросом - на каком языке писать и для кого, собственно говоря, писать? Если ты находишься за границей и продолжаешь писать по-русски, то даже в наши времена, когда относительно легко можно благодаря интернету распространять информацию, читательская аудитория в России оказывается для тебя недоступна. Я знаю, что есть авторы, которые живут за границей и продолжают публиковаться в России, потому что там действительно находится их читательский круг. Я знаю и авторов, которые пытаются переходить на язык той страны, в которой живут. Это, может быть, для кого-то тоже выход.

– Вы начали заниматься русской филологией в конце 1990-х – начале 2000-х годов. Я примерно в то же время приехал в Чехию и помню, что Россия тогда в этой стране воспринималась многими как возникающая демократия. Были светлые ожидания, и вот теперь они разбиты. Поколение русистов старше вас, которые занимаются "великой русской культурой", по всей Европе разделено. Кто-то продолжает изучение Пушкина и Толстого, как и полвека назад, в классическом стиле, ничего не меняя в подходах, а кто-то занимается неподцензурной русской литературой, старой или новой литературной эмиграцией, пересматривает соотношение между русской и украинской литературой. У вас под воздействием политических событий произошёл пересмотр отношения к русской литературе, к русской культуре вообще?

– Мне кажется, я никогда в жизни не произнесла слов "великая русская культура". Для меня это просто русская культура, без эпитета "великая". Мне кажется, что мой ответ на ваш вопрос звучит так: "Нет!" Мое отношение к русской культуре не поменялось, я думаю, по одной простой причине: я всегда занималась литературой, которая противостояла строгой партийной линии, которые была свободна от государства. Вспоминаю слова Людмилы Улицкой (книги которой, кстати, я тоже переводила на чешский): государство всегда в конфликте с частным человеком. Литература, которая меня интересовала, стояла в стороне от государства. Для меня хорошим ориентиром был Всеволод Некрасов, и не только его поэзия, но и его принципиальная жизненная позиция, его эмблематические стихи про свободу: свобода есть свобода, и ничто другое. Вторым ориентиром, наверное, можно назвать лагерные рассказы Варлама Шаламова. Вокруг этого костяка сосредоточивались все мои дальнейшие литературные интересы. Это тексты, которые, на мой взгляд, выдержали проверку войной.

Другое дело, что за четверть века менялись мои личные предпочтения. Пару дней назад я стала было перечитывать "Школу для дураков" Саши Соколова, эта книга у меня как-то всегда была связана с летним ощущением. Безусловно, потрясающая книга, но сегодня она не вызывает во мне никакого отклика, я не могу отдаться этой поэтической красоте. Мы живем в мире, где творится столько ужасов, что невозможно просто так сбежать в литературу. Я, как, наверное, и многие другие, стала возвращаться к таким текстам, как записки Лидии Гинзбург или письма из эмиграции, которые Марина Цветаева отправляла своей чешской подруге Анне Тесковой. И это тоже тексты, ценность которых в связи с вторжением России в Украину не меняется.

– Вы сами задали этот вопрос в видеопрезентации своей книги для "Пражской книжной башни": что вас так долго держало в стране, власти которой уничтожают собственных граждан и из которой многие хотели бы уехать? Вот вы упомянули о "вопросе дома", важном для героини вашего романа Хелены Фришер и важном для вас самой. Почему невозможно оторваться от места, которое становится все более и более опасным? Как вы это объясняете применительно к себе?

– Сложно сформулировать в двух словах, мне для ответа потребовалось написать книгу на 250 страниц. Думаю, меня в России держали прежде всего люди, мои друзья. Об этом, кстати, пишет и Хелена Фришер в своих письмах. Это люди, которых я встретила, очень много очень разных людей, которые сейчас разбросаны по всему миру: поэты, писатели, студенты, мои коллеги-филологи, танцовщицы, даже один дворник. О двух очень близких мне женщинах я пишу и в "Хелле", описываю кухни, на которых мы с ними сидели.

Русские люди для меня неотделимы от русских пространств. Помимо людей, это и книги, к которым меня зачастую эти люди приводили. Или, наоборот, книги, которые приводили меня к людям – как, например, воспоминания Тамары Петкевич, о которых я впервые услышала как раз по "Свободе", в передаче Дмитрия Волчека. Сразу побежала покупать эти воспоминания, и, прочтя их, позвонила Тамаре Петкевич. Третья вещь – это ландшафт, о котором я, кстати, много пишу в своей новой, пока последней книге. Русский ландшафт совпадает с моим внутренним ощущением, хотя я родилась в маленькой стране. Мне очень подходят русские просторы, в которых можно затеряться, в Чехии мне всегда как-то тесно. Чехия сжата в кольце гор, здесь как будто на меня все всегда падает. Что касается опасности, о которой вы говорили – то к этому привыкаешь, как-то перестаешь замечать.

Смотри также

"Когда Сталин умер, я танцевала"

– Я-то как раз одной из главных русских бед считаю необъятность этой страны, огромные просторы, которые люди не ценят, которые не умеют освоить и которых им почему-то мало. А вы находите объяснение или оправдание действиям Кремля, пассивности русского народа и хотя бы латентной поддержке войне или непротивлению ей?

– Мне кажется, ни у кого ответа на ваш вопрос нет, есть только какие-то предположения. Одним из этих предположений я бы назвала страх, который зачастую ведет к агрессии. Достаточно посмотреть на мир животных: кто-то от страха прячется в угол, а кто-то нападает, чтобы внушить страх другим. Я это понимаю, когда смотрю на свою перепуганную собаку, которая оскаливает зубы так, что во мне все сжимается. Да – страх, недоверие к другим, неуверенность в себе. Что касается оправдания действий Кремля, то какое тут может быть оправдание? Его просто не может быть.

Я бы добавила: мне кажется, у меня никогда не было и сейчас нет очарованности Россией. Моя книга как раз выросла из непрестанного ощущения угрозы, книгу я писала, как своего рода предостережение. Еще вы говорили о пассивности россиян, тут, мне кажется, я не совсем вправе говорить о людях, которые остались в России, тем более как-то судить их. Я же вне опасности нахожусь за границей! Мне кажется, не все люди, которые остались в России, пассивны, просто их поступки не всегда видны. Это, может, и небольшие поступки, их нельзя предавать огласке, потому что если о них начать говорить, то даже небольшое сопротивление разрушится. Оттого и складывается впечатление, что большинство поддерживает режим. Но я все равно хочу верить, что в России найдутся люди, которые смогут изменить ситуацию. Я уверена, что это должно произойти и что это произойдет именно изнутри – при поддержке извне, но все-таки изнутри. Это не случится завтра, но я очень надеюсь, что когда-нибудь случится.

– Русская литература раскололась в последние годы. Сошлюсь на образ, придуманный Борисом Акуниным: о ледяном материке и айсберге, который от материка откололся и уплывает все дальше. В одной аннотации вас лестно назвали "главным проводником интеллектуальной российской прозы в Чехии". Что это за проза в вашем понимании, есть ли к ней вообще к Чехии интерес, учитывая охлаждение отношений между двумя странами? По-другому можно так сформулировать: что вы сейчас переводите или что бы перевели сейчас?

– Я бы продолжила образ, придуманный Борисом Акуниным. Моя преподавательница русской литературы из Карлова университета Милуше Задражилова, когда описывала предыдущие волны русской эмиграции, использовала образ острова: литературная Россия распалась на разные острова. Так что акунинские айсберги могут постепенно превратиться в острова. Это действительно катастрофическая ситуация, нечего и говорить!

Что я сейчас перевожу? Осенью выйдет последний том трилогии Оксаны Васякиной. Я работаю над переводом прозаического дебюта Еганы Джаббаровой, над "Дневником конца света" Натальи Ключарёвой. Это всё книги, которые описывают настоящее или совсем недавнее прошлое через личный опыт. Это должно быть интересно чешскому читателю, все-таки в стране есть люди, которым хочется понять, что происходит в сегодняшней России. Хотя вы правы: интерес к русской литературе в Чехии падает, и с каждым годом все сильнее.

– Вы упомянули несколько имен русских литераторов, все они женщины. Вы переводили еще и Марию Степанову, и Людмилу Улицкую. Случайно так вышло, что это все женская проза?

– Я думаю, что сначала это была случайность. Когда-то, очень давно, я начала переводить Улицкую, это вообще была первая женщина-автор, к работам которой я обратилась, как раз в связи с тем, что все-таки надо было посмотреть на "женскую литературу". И потом заметила, что постепенно занимаюсь только авторками. Мне кажется, что теперь в этом уже нет никакой случайности. Это действительно письмо, которое как-то резонирует внутри меня. Все-таки есть для меня разница между тем, как пишут мужчины и как пишут женщины. Это не только тематическая разница, это и подход к любой теме через личное, через телесное, через внешне незначительные детали. Это для меня самой очень важно, я чувствую себя включенной в женский писательский круг.

– Мы с вами как раз завершаем круг: начали с разговора о вашей первой книге и сейчас подходим к разговору о только что вышедшем в Чехии вашем новом романе-эссе "Как ты думаешь, что он видит?", видимо, так верно перевести название на русский. Эта книга – об опыте семейного существования с принесенной с улицы собакой. Вы не раз говорили о том, что "Хелла" – не только о вашей героине, но и о вашем взгляде на мир. Полагаю, то же можно сказать о новом романе. Скажите, насколько эта книга автобиографична? Вот вы упомянули собаку, с которой сейчас общаетесь. Это та собака, про которую вы написали книгу?

– Это и она, и не она. Новый роман автобиографичен приблизительно в такой же мере, как и "Хелла". Отдельные факты могут быть правдивыми, но все повествование сконструировано в моей голове, все придумано. Это рассказ о супружеской паре, которая спасает щенка с улицы. По крайней мере, они думают, что спасают щенка. Вопрос в том, что думает сам щенок, может быть, для него это похищение, а не спасение. Это рассказ о том, что рядом с нами всегда есть кто-то другой, кто ситуацию может воспринимать совсем не так, как мы. Это попытка, а может быть, и призыв больше прислушиваться к другому. А наша собака из России, из фабричного двора в городе Кимры. Мы с мужем часто шутим, что это такой наш собственный передвижной кусок России, такой же непредсказуемый, – рассказала Радио Свобода чешская писательница, переводчик и филолог Алена Махонинова.

Читайте Свободу в Телеграме

Сделайте Свободу приоритетным источником в Гугл

Установите Мобильное приложение
Радио Свобода

Осенью 1916 года в России после открытия Амурского моста у Хабаровска завершилось строительство одного из самых грандиозных инженерных проектов того времени. Более девяти тысяч километров Транссибирской магистрали соединили европейскую часть страны с Тихим океаном. Эта дорога должна была преодолеть пространство и связать воедино огромную империю.

А за три года до этого, в 1913-м, молодой французский поэт Блез Сандрар увидел в Транссибе совсем другое. В его "Прозе о Транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской" поезд, мчащийся через Россию, становится метафорой уже наступившего столетия войн и революций, когда весь мир будто сойдет с рельсов, а множество людей потеряет все привычные ориентиры.

Через год после появления этого текста начнется Первая мировая война. Еще через несколько лет исчезнут несколько империи. Все, что казалось незыблемым, распадется буквально на глазах:

И в непрерывном лязге и скрежете колес я различал
Безумие и кровь
Звучащей вечно литургии.
Я видел
Видел я безмолвные вагоны фантомы черных поездов идущих с Дальнего Востока
И взгляд мой как фонарь сигнальный позади состава все еще летит за ними вслед
На станции Тайга сто тысяч раненых оставшись без заботы умирали
Я походил по лазаретам Красноярска
В Хилке нам встретился большой обоз помешанных солдат
В больницах видел я зияющие раны из них вовсю хлестала кровь
Балет отрезанных конечностей переполнял осипший воздух
На лицах и в сердцах пылал пожар
По стеклам пальцы барабанили вслепую
И взгляды лопались от ужаса как гнойники
На всех вокзалах жгли вагоны
Я видел (здесь и далее перевод "Прозы о Транссибирском экспрессе" Михаила ЯсноваМихаил Давидович Яснов (настоящая фамилия Гурвич) 1946-2020, писатель , поэт, переводчик , редактор)

"Меня поило пламя"

Настоящее его имя – Фредерик Луи Созе. Он родился в 1887 году в швейцарском городе Ла-Шо-де-Фон в семье коммерсанта. Однако спокойная буржуазная жизнь была точно не для него. Бунтарь Фредерик доставлял немало хлопот родителям и его решили отправить подмастерьем к швейцарскому часовщику в Петербург. Так в 16 лет, оказавшись в России, он становится свидетелем бурных событий первой русской революции. Именно этот опыт лег в основу его самой знаменитой поэмы.

В ту пору я только что с детством простился.
Шестнадцать лет мне недавно исполнилось,
и позабыть я о детстве стремился.
Я был в шестнадцати тысячах лье от места,
в котором родился…

Так начинается этот текст, герою которого недостаточно всего, что происходит на его глазах в столице России, ему хочется еще чего-то, какого-то другого особого опыта. И он отправляется на окраину империи.

Как и многих интеллектуалов того времени, Сандрара и пугали, и восхищали грядущие перемены.

"Последние достижения точных наук, – писал он, – мировая война, теория относительности, политические конвульсии – все предвещает, что мы движемся к новому синтезу человеческого духа, к новому человечеству". В кровавом крушении старого мира родится что-то новое, авангардное и захватывающее, верил Сандрар. И в то же время сам боялся того, что видел и предчувствовал.

"И я уже предвидел красного Христа грядущей русской революции – там впереди…
А солнце нависало жгучей раной
И открывалось как костер...

Я был в Москве – меня поило пламя.
Но не хватало мне вокзалов и церквей,
которых я поил глазами…"

Вместе с мелким торговцем дешевой бижутерией герой поэмы Сандрара едет по Транссибирской железной дороге в сторону Харбина.

Шум голосов и стук дверей и скрежет поезда на схваченных морозом рельсах
Грядущее зажато в кулаке монеткой золотой
Смешалось всё – мой браунинг звук пианино брань картежников за стенкою купе...

За окнами Транссибирского экспресса – 1905 год. Русско-японская война подходит к концу. Страну охватывают революционные выступления:

В Сибири шла война.
Гремели пушки.
Холера.
Голод.
Холод.
Чума.
Стремнина мутного Амура уносила падаль…

Время у Сандрара движется так же стремительно, как поезд. Повествование перестает быть линейным и становится похожим на человеческую память – часто беспорядочную, ассоциативную, перескакивающую с одного события на другое. Перед глазами мелькают станции, солдаты, телеграфные столбы, реки, пожары, воспоминания, газетные новости, лица, детские страхи и мечты. Эта скорость не дает подробно рассмотреть ни один пейзаж, все исчезает прежде.

Исчез Париж потух его огонь
Остался только пепел
Только дождь
Разбухший торф
Мир поглотившая Сибирь
Тяжелый снег до горизонта

В поезде, который мчится по огромному Транссибу, попутчицей героя оказывается юная проститутка Жанна Французская. Пока экспресс пересекает тысячи километров по объятой революционным жаром России, Жанна думает совсем о другом. Она постоянно спрашивает своего попутчика только об одном: "Блез, скажи, мы далеко от Монмартра?". Именно эта фраза становится рефреном поэмы.

Жанну совсем не интересуют закономерные, казалось бы, в такой ситуации вопросы: "когда мы приедем", "что вообще происходит" и "что будет дальше". Только: "далеко ли до Монмартра?"

Этот вопрос повторяется снова и снова. Монмартр становится символом утраченного дома, привычного мира, по которому тоскует Жанна и не только она, в то время как большая история крушит все на своем пути.

"Блез, далеко ли до Монмартра?"

Да черт возьми мы далеко ты и сама прекрасно это знаешь
Безумство раскаленное надсаживает глотку в топке паровоза
Как путеводные костры пылают впереди чума с холерой
Мы исчезаем нас в себя втянул туннель войны
А шлюха-голодуха в тучи рваные вцепилась
И испражняется смердящей смертью на полях сражений

"Я всех вас заставил в это поверить"

В какой-то момент герой неожиданно признается:

Я был тогда очень плохим поэтом...
Я не умел писать...

На самом деле Сандрар просто не хотел писать так, как до него писали другие. Он отказывается от плавного повествования и привычной композиции, использует резкие монтажные переходы, репортажные интонации, почти кинематографическую смену кадров. По сути, Сандрар делает с текстом то же, что железная дорога сделала с пространством. Он резко увеличивает скорость.

В сентябре 1913 года "Проза о Транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской" вышла в Париже – и сразу разрушила привычное представление о том, какой книга может быть. Оформленная французской художницей, уроженкой Одессы Соней ДелонеСоня Делоне (1885-1979) -дочь фабричного управляющего в Одессе. Воспитывалась в семье дяди, петербургского адвоката Генриха Терка. В 1903–1904 училась у художника Людвига Шмидт-Ройте в Карлсруэ. Поселившись в 1905 в Париже, занималась в академии Ла Палетт. В 1909 выходит замуж за Роберта Делоне. Оба они в 1912–1913 под влиянием фовизма и кубизма отходят от фигуративности, экспериментируют с ритмом и разложением цвета на его спектральные составляющие. Много работает в области прикладных искусств, в дизайне одежды, интерьеров, тканей. Ее художественные открытия повлияли на возникновение стиля арт-деко. В 1918 сотрудничала с антрепризой Дягилева – делала костюмы к балету Клеопатра. Вместе с Робертом Делоне основала салон искусств Реалите нувель. Для Парижской Всемирной выставки 1937 они написали гигантское панно длиной 235 м. В послевоенные годы организаторская и творческая деятельность художницы связана с новым расцветом абстракционизма. В 1949 в память о муже организовала в Париже выставку "Первые мастера абстрактного искусства". Она стала первой женщиной удостоившейся выставки в Лувре (1964). В 1967–1968 выставка Сони Делоне прошла в парижском Национальном музее современного искусства, в 1975–1976 к 90-летию художницы ее ретроспектива была организована в Центре Помпиду в Париже. Кавалер ордена Почетного легиона (1975). Золотая медаль за участие в оформлении интерьеров Французского павильона на Международной выставке в Париже (1937), "Проза о Транссибирском экспрессе "выглядела как двухметровый вертикальный свиток (около 200 × 35 см), сложенный гармошкой в палитру-обложку. По замыслу авторов, если соединить все копии тиража в одну линию, их высота равнялась бы Эйфелевой башне.

Левая сторона книги была заполнена абстрактными яркими цветовыми узорами Сони Делоне. Краски наносились вручную через трафареты (техника пошуар от фр. poche – карман, прорезь) с добавлением акварели и гуаши, что напоминало движение огней за окном несущегося поезда. В самом низу левой колонки находилось единственное узнаваемое изображение – красный силуэт Эйфелевой башни.

На правой стороне располагался сам текст поэмы. Печатался он дюжиной разных шрифтов и разными цветными чернилами, что должно было, по замыслу, передавать ритм стука колес.

Когда журналист однажды спросил Сандрара, правда ли, что он совершил это путешествие, тот, ухмыльнувшись, ответил: "Да кому какое дело, если я всех вас заставил в это поверить?"

Есть, впрочем, и еще одна версия этого диалога. Будто один из недоброжелателей писателя, желая его обидеть задал все тот же вопрос: "А я слышал, что ты, хоть и написал "Транссибирский экспресс", но в России никогда не бывал". Сандрар ответил вполне в своем духе: "Допустим, я никогда не бывал в России, что неправда, но зато ты, если удосужился прочитать мой "Транссибирский экспресс", в России точно побывал, причем побывал там благодаря мне..."

Он всю жизнь создавал вокруг себя мифы. Настоящее имя – Фредерик Луи Созе – осталось в прошлом. Выбранный им псевдоним – Блез Сандрар – связан с образами огня, горящих углей (braises) и пепла (cendres). "Писать – это сгорать заживо, но это также и возрождаться из пепла", – говорил Сандрар. Старое сгорает, чтобы дать жизнь новому. Сам писатель много раз вновь и вновь создавал себя заново.

Он снимался в кино, писал стихи, романы, новеллы, сказки, репортажи, а также киносценарии и либретто для балета. Ему все было интересно.

Биография Сандрара вообще похожа на авантюрный роман. Он путешествовал по Европе, Америке, Африке и Бразилии, дружил с Аполлинером, Марком Шагалом"Он берет церковь и пишет церковью Он берет корову и пишет коровой Головами, руками ножами Он пишет бычьим нервом Он пишет всеми нечистыми страстями еврейской деревушки Всей чрезмерной страстностью русской провинции", - так, без знаков препинания, Блез Сандрар объяснял шагаловскую живопись., Фернаном Леже, Амедео Модильяни.

В начале своей литературной карьеры Сандрар утверждал, что в 1907 году в Москве на русском языке была издана его первая поэма – "Легенда о Новгороде", тиражом всего 14 экземпляров. На протяжении десятилетий никто не видел ни одного экземпляра этой книги, поэтому многие исследователи считали, что она вообще никогда не существовала и была частью созданной самим Сандраром литературной легенды. В 1995 году в Болгарии случайно был найден экземпляр "Легенды о Новгороде". Однако до сих пор у специалистов нет уверенности в подлинности этого текста и в том, не был ли рассказ Сандрара об издании поэмы в Москве очередной мистификацией.

Через год после выхода "Прозы о Транссибирском экспрессе" начинается Первая мировая война. Сандрар не остается наблюдателем. Уроженец нейтральной Швейцарии добровольцем вступает во французскую армию. На войне он теряет правую руку, мучительно учится писать левой. Эрнест Хемингуэй в рассказе "Форд Мэдокс Форд" описывал свои встречи с Сандраром в парижском баре так:

"... с изувеченным лицом боксера и пришпиленным к плечу пустым рукавом, он сворачивал сигареты уцелевшей рукой и был хорошим собеседником, пока не напивался, и его вранье было намного интересней правдивых историй, рассказываемых другими"

С началом Второй мировой войны однорукий Сандрар отправляется на фронт репортером при английских войсках. Ему в те годы придется пережить гибель сына-летчика, второй его сын попал в плен (он вернется живым), их мать, бывшая жена Сандрара, польская еврейка Фелисия Познаньски, умрет от нужды и болезней на юге Франции.

После войны Сандрар вернется к литературе и напишет автобиографию, в которой правда и вымысел, как у него обычно, перемешаются. Он женится на французской актрисе Рэймонд Дюшато и осядет в Париже. Рядом с ним все последние его годы будет любимая собака Вагонли (от французского wagon-lit – спальный вагон), правнучка вывезенной из Сибири ездовой собаки Волги. Так рассказывал о ней Сандрар. Впрочем, может быть, и это была одна из его легенд.

Сандрар умер 21 января 1961 года и был похоронен на парижском кладбище Батиньоль. Его близкий друг Марк Шагал писал: "Я любил его поэмы, как мой родной город, как мое прошлое, как свет солнца. Его душа и его краски на моей палитре, они причитают и плачут".

Сегодня первые издания "Прозы о Транссибирском экспрессе" хранятся в крупнейших музеях и библиотеках мира. Но увидеть книгу такой, какой ее задумали Сандрар и Соня Делоне, почти невозможно. Поэма экспонируется сложенной, потому что бумага, на которой она написана, оказалась очень хрупкой. Собственно, именно о хрупкости всего окружающего и писал накануне той катастрофы Блез Сандрар.

Что еще почитать по теме:

Сандрар, Б. По всему миру и вглубь мира / пер. М. П. Кудинова. – М.: Наука, 1974. – 230/231 с

Сандрар Б. Проза о транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской / пер. с фр., вступление и примечания М. Яснова // Новый мир. – 2015. – № 6

Балашов Н. И. Блез Сандрар и проблема поэтического реализма XX в. // Сандрар Б. По всему миру и вглубь мира. – М.: Наука, 1974.

Лукасик Владислава "Русская легенда Блеза Сандрара", – Вопросы литературы, № 3, 2003

Панкова И. А. Гротеск как одна из основных стилистических доминант прозы Блеза Сандрара // Державинские чтения. Тамбов, 1994. С. 104–105..

Эфрос А. Три силуэта: Аполлинер, Сандрар, Кокто // Современный Запад. № 3. 1924. С. 132–141

Хмельницкая Л. Марк Шагал и Блез Сандрар в Париже в 1912–1914 годах // Шагаловский сборник. Вып. 4. 2016

Этим летом Петербург потерял Ирину Вербловскую (1932-2026) – писателя, автора исследования "Горькой любовью любимый. Петербург Ахматовой" и мемуаров "Мой прекрасный страшный век", краеведа, диссидентку, бывшую политзаключенную.

"Сейчас это смешно выглядит: ну, посидели, потрепались, чай попили, она приготовила винегрет и сказала, что он – как красное знамя, того же цвета. И ведь эти слова ей потом следователь выдавал, когда на неё настучали. Это был компромат", – вспоминает в разговоре с Север.Реалиями дочь Ирины Вербловской Ася Миллер.

В 1957 году за такие слова можно было получить срок. Ирина Вербловская его и получила. Её арестовали 28 марта 1957 года. Следствие интересовали разговоры о венгерском восстании, о советской власти. Интересовал человек, с которым она жила, – математик, диссидент Револьт Пименов. Интересовали дневники, записные книжки, знакомые. И, как выяснилось, винегрет.

Вербловская сначала получила два года. Потом срок увеличили до пяти.

На коленях у Кирова

Она родилась 14 мая 1932-го в Ленинграде. Ее дед Исаак Вербловский приехал в Петербург с женой Полиной на рубеже XIX-XX веков, поселился на Загородном, 28 и открыл зубоврачебный кабинет. Как еврей с высшим образованием (Дерптский университет) он имел право проживать вне черты оседлости.

Их дочь Наталья (мама Ирины Вербловской), отдыхая с родителями на даче, познакомилась со знаменитым юристом Анатолием Федоровичем Кони и под его влиянием поступила на юридический факультет Петербургского университета. "Культ Кони, существовавший в нашем доме, и деятельное участие бабушки в нашем образовании и воспитании стали тем замесом, на котором выросли мы с Юрой, моим братом-близнецом", – вспоминала Ирина Вербловская в интервью, данном в 2019 году изданию "Город-812".

В 1929 году ее отца и мать выслали на три года из Ленинграда за связи с иностранцами. Они вернулись в 1932 году. Когда в семье родилась двойня, им дали на Петроградской стороне две комнаты в большой коммуналке, которую Ирина Вербловская вспоминала с нежностью: "с соседями нам очень повезло: в квартире царил дух доброжелательства". Бабушка Иры и Юры Вербловских в совершенстве владела немецким, английским и французским языками, давала уроки детям из артистических семей. Связи у нее были обширные, она знала даже Ягоду, который пытался за ней ухаживать.

– Когда её в 1937 году арестовали, дед помчался к Ягоде, и через день её выпустили. Она была адвокатом, мама потом дружила с её подругами и всей адвокатской элитой. Когда двум красавцам-близнецам было полтора года, и с ними, красиво одетыми, гуляла няня, они посидели на коленях у Кирова. С этого и началась мамина революционная деятельность, – иронизирует дочь Ирины Вербловской Ася Миллер.

"…бабушка завела такой порядок, что мы с братом, по достижении нами пяти лет, один день разговаривали по-немецки, а другой день по-английски. Французский, как нам тогда пояснили, имел более сложное произношение, и мы должны были учить его потом. Но потом, как известно, никогда не наступает, есть только сейчас. Потом началась война…" – вспоминала Ирина Вербловская.

"Трупов на улицах уже не было…"

Летом 1941 года мама Иры и Юры умерла от туберкулеза. Первую блокадную зиму семья прожила в Ленинграде.

– В эвакуации они были в Башкирии, в Бирске. В 1943 году бабушка умерла от рака кишечника. Маме с братом было 11 лет. Отец жил отдельно в Мурманске, он присылал деньги, но получить их могла только бабушка, деньги возвращались. Тогда он полетел к ним, но самолет попал в аварию. Он выжил, но попал в больницу, 4 месяца дети были одни. Они продавали вещи, у них осталось одно пальто и одни сапоги на двоих. Ходили в школу через день, спасли их американские супчики, – рассказывает Ася Миллер.

Приехав к детям, отец заплакал, увидев, как они дерутся из-за одной крупинки в супе. Он перевез их в Красноярск, а в 1944 году вызвал домой, в Ленинград.

"Я так волновалась, когда мы ехали в поезде.., даже не могла говорить… Трупов на улицах уже …не было, но раны на теле родного города я увидела: остовы сгоревших стен, пробитые насквозь дома, внутри которых была видна домашняя утварь... Много нерасчищенных завалов, заклеенные крест-накрест окна и разрисованные яркой краской дома на Дворцовой набережной – это была маскировка на случай авианалетов. Но я очень быстро почувствовала, что вернулась домой. Это произошло, когда я увидела Неву с Троицкого (тогда – Кировского) моста", – вспоминала Ирина Вербловская.

В 1949 году она окончила школу. Не поступив на филфак Ленинградского университета, уехала в Тарту, через полгода перевелась с филфака Тартусского университета на исторический факультет ЛГУ, который закончила в 1954 году. В 1953, когда умер Сталин, Вербловская поехала в Москву, ей удалось увидеть вождя в гробу.

После университета она год проработала учителем в Архангельской области, вернувшись в Ленинград, преподавала в вечерней школе и работала в БАН (Библиотеке Академии наук), где познакомилась с Револьтом Пименовым.

Красный как знамя винегрет

Математик, диссидент, правозащитник Револьт Пименов (1931 – 1990 гг) свое имя получил в честь журнала Le Revolte (бунт) анархиста Петра Кропоткина. В 1947 году ученик ленинградской 155 мужской школы Револьт Пименов выступал за права учащихся и ушел из школы со скандалом. Был принят в другую, в 1954 году закончил математико-механический факультет Ленинградского университета. За годы студенчества успел изучить философию, историю, несколько европейских и древних языков, китайский и арабский.

В 1949 году Револьт Пименов попытался выйти из комсомола – и попал в психиатрическую клинику. В 1956 году, возмущенный подавлением венгерского восстания, написал "Венгерские тезисы" и создал организацию по борьбе с советской властью. Его арестовали в марте 1957 года за листовки против безальтернативных выборов и осудили на 10 лет, несколько членов организации тоже сели на разные сроки. В заключении он написал несколько выдающихся работ по космологии и лингвистике. По ходатайству академика М. Келдыша и поэта А. Твардовского в 1963 году был освобожден досрочно. В 1970 году сослан на 5 лет под Сыктывкар.

В 1970-х-80-х годах Револьт Пименов активно занимался правозащитой и самиздатом, участвовал в издании бюллетеней "Хроника текущих событий" и "Вести из СССР", альманаха "Память". В 1990 стал народным депутатом РСФСР от Коми АССР, был членом Конституционной комиссии Съезда народных депутатов РСФСР и Комитета по законодательству Верховного Совета РСФСР. Он автор трех циклов научных работ по математике и теории относительности, нескольких пьес и работ по политической истории России, один из первых переводчиков книги "Властелин колец" Дж. Толкиена.

Еще до ареста Пименова в 1957 году Ирина Вербловская стала его гражданской женой. Разговоры о венгерских событиях велись у них дома. Позже она вспоминала: "Я постоянно бегала между кухней и комнатой, краем уха слышала разговоры. Во время одной такой беседы кто-то произнес: "Нельзя революцию внести на штыках!", а я добавила: "…В том числе и на красных!". В целом, ничего серьезного, но эту реплику мне тоже вменили в вину".

28 марта 1957 года Ирина Вербловская была арестована по обвинению в антисоветской пропаганде в составе молодежной "организованной группы" (Пименов, Заславский, Вайль). В качестве компромата ей, кроме прочего, предъявили тот самый "красный, как знамя, винегрет".

Ирина Вербловская окончила курсы машинописи и печатала написанные Пименовым обращения к членам Верховного Совета СССР с требованием вывести советские войска из Будапешта.

– Когда она увидела, что стало реально опасно, она собрала чемоданчик со всеми дневниками и записными книжками Револьта и решила подружке передать – не зная, что подружка работала на КГБ – так что передала напрямую. Вот тут-то её и замели. Ей говорят: "Будьте разумной, говорите то, что мы хотим услышать". Она решила быть партизаном на допросе. И когда она говорила: "Я сидела ни за что" – это было реально ни за что. – говорит Ася Миллер.

Вербловскую приговорили к 2 годам, потом срок увеличили до 5.

– Первый год это была одиночка на Шпалерной, в Большом доме. Она сразу научилась перестукиваться, – говорит Ася Миллер. – Каждый день полчаса прогулка, раз в 10 дней душ на 10 минут, раз в 10 дней можно было брать книжки из библиотеки. Она брала большой англо-русский словарь, для хоть какого-то интеллектуального роста. После Шпалерной ее отвезли в Сибирь, там они немножко построили БАМ, потом 3 года в Мордовии, где был последний и единственный политический женский лагерь.

Таз с павлинами

По словам Аси Миллер, сиделось ее маме тяжело – через 2 месяца она заболела плевритом, лежала в больнице.

– Там мужики валили лес, а бабы его запихивали на подводы. Две Ирочки бились с этими бревнами, Ирочка беленькая и Ирочка черненькая, и однажды один конвоир не выдержал: "Бабы, отойдите, я всё за вас сделаю, не могу видеть, как вы работаете". Но, кстати, она говорила, что на тяжёлых работах сильно окрепла. Ну да, здоровый образ жизни. Жила на воздухе, не переедала. Физкультурой занималась. Голода не было, просто скудно кормили. Были и посылки со вкусненьким. Потом её обучили бухгалтерскому делу, на время убрав с тяжелых работ.

Кроме физических тягот в лагере, по словам Аси, у ее мамы были и специфические сложности в отношениях с некоторыми заключенными.

– В политическом лагере был просто животный антисемитизм. Там было очень много сектанток (я раба Божья, не хочу получать паспорт). Они к русским относились хорошо, а к еврейке – нет. Правда, некоторые баптисты вокруг мамы прыгали – только перейди в наш баптизм, и тогда все наши грехи замоются. А остальные – "изыди, Сатана". А у мамы нет никаких еврейских знаний, она ассимилированная. Ей повезло, что там было несколько старых евреев, которые её поддерживали, опекали.

Свой арест и заключение Ирина Вебловская описала в книге "Мой прекрасный страшный век". Она, в частности, рассказывает там о появление в лагере возлюбленной Бориса Пастернака Ольги Ивинской с дочерью Ириной Емельяновой.

"Новеньких зечек почему-то поместили в инвалидный барак… Первое, что меня удивило – желтый эмалированный таз с яркими павлинами около их нар... цветовой прорыв в нашей унылой повседневности… Оказалось, что статья у них не 58-я, а уголовная – контрабанда. Почему же их привезли в политзону? Подельницы-родственницы – почему их не разлучили? Ответы звучали неубедительно… Стало ясно, что это посмертная месть поэту за его независимость, и юридические концы с концами не связываются…", – из книги Ирины Вербловской "Мой прекрасный страшный век".

Две Ирины пересеклись в лагере всего на год, но их дружба продлилась 60 лет.

– Мы познакомились в снежном Тайшете в 1960-м году, она заканчивала свой пятилетний срок, я начинала свой трехлетний, – говорит Ирина Емельянова.

Она вспоминает, что в Тайшете ее подруга работала возчиком.

– Она возила на кляче бочки с водой. Кстати, иеговистки с Украины, крепкие краснощекие тетки, очень помогали ей – и лошадь запрягали, и бочки таскали, никакого "животного антисемитизма" у них не было, и мне тоже они помогали. Потом лагерь переехал в
Мордовию, зона более комфортабельная, водовозы не нужны, и Ира работала, как все в бригаде – парники, сбор шишек, прополка... Дружила, как и я, с литовками, "лесными сестрами". Особенно помню Ниеле Гашкайте, прекрасный человек, она организовала в перестройку первый архив оккупации. Увы, рано умерла, мы встречались втроем у Иры в Питере, у меня в Москве, у нее в Шауляе. А наша дружба с Ирой продолжалась и "на воле", конечно. Я ее очень любила и ценила.

В своей книге Ирина Вербловская рассказывает, как вскоре после освобождения получила от подруги из лагеря самодельную открыточку с тюльпанами: "Милый чижик!.. Весна в этом году печальная. Не хватает кое-кого. Весьма". Вербловская с нежностью пишет об этой дружбе: "Мы бесконечно дороги друг другу. Такого рода обретения пенитенциарная система не предусматривает. Лагерь – место, где человек человеку волк. Но мы были людьми в условиях, которые человеческими можно назвать с большой натяжкой".

В своих мемуарах Вербловская описывает невероятные судьбы самых разных женщин, с которыми она встретилась в ГУЛАГе.

Вот Юля Панькив, которая "работала у Бандеры, была максимально доверенным лицом в штабе УПА". Вот Ася Теппонен, севшая за то, что на выборах написала на бюллетене, что надо кормить народ не обещаниями, а колбасой. Вот Елена Горбачева, выпускница томского филфака: оставшись одна с ребенком после самоубийства мужа, согласилась работать переводчицей в лагерях для военнопленных, вела дневник, и когда в 1952 году они с сыном-десятиклассником вернулись в Москву, их обоих арестовали. "Доказательством антисоветской деятельности сына было его детское стихотворение "Подснежник" со строчкой: "Я не простой подснежник, я советский!" – этот подснежник потянул на 8 лет лагерей, дневники Елены на 25. Вот уголовницы, лесбийская пара Клара Клейман и Лиза Немова, специально севшие по 58-й статье, чтобы облапошивать недотеп-политических. Клара стащила у Вербловской кофту, а когда это раскрылось, угрожала ее убить. Вот Любовь Аникеева, родившаяся в Харбине в семье русского офицера, вернувшаяся на родину отца и севшая на 25 лет за "шпионаж", вот Шева Рубштейн, погоревшая на поиске для дочек учителя иврита (значит, собирается в Израиль).

А грузинская колхозница Нателла после ХХ съезда написала несмываемой краской на боку у поросенка фамилию Хрущева. "Так и бегал поросенок! Никто не решался заколоть такую именную животину! Ей же и велели это сделать, а потом осудили по 58-й статье…" Вот Римма Шорникова, "жертва международного молодежного фестиваля", позже таких назовут "интердевочками", вот портниха Вера Лукина, на которую донесла заказчица, вот участница вооруженного подпольного сопротивления в Литве Ядзя Жординскайте, – бесконечная вереница трагических судеб.

"Город – это моя родина"

Находясь в лагерях Вербловская и Пименов как-то умудрялись передавать друг другу письма.

– Когда они оба освободились, попробовали опять жить вместе, но он обращался с ней с теми же деспотическими замашками, которые был у него и раньше, а она сказала: "Я уже не та девочка". И они разошлись. Для Револьта, великого математика, академик Александров выбил разрешение вернуться в Ленинград. А когда мама вышла в марте 1962 года, ей нельзя было жить ни в одном большом городе, и она поселилась в Калинине.

Возвращение к нормальной жизни после заключения давалось Ирине Вербловской нелегко. Ирина Емельянова дала ей рекомендательные письма к своим московским друзьям.

– И те искали, кто примет сиделицу из мордовских лагерей, – рассказывает подруга Вербловской Тамара (мы не называем фамилии некоторых собеседников из соображений безопасности) . – Дошли по цепочке до Елеазара Мелетинского, он написал небольшое письмишко: "Отдайте Ирине и пусть она едет в Петрозаводск. Там её примут". Это было письмо к Чистовым: Белла Ефимовна германист, а Кирилл Васильевич – фольклорист и этнограф с европейским именем. Ире купили билет в Петрозаводск. Она рассказывала: "Я, дрожа, позвонила в звонок. Дверь открыла Белла Ефимовна. Я протянула ей записочку. И в следующую минуту у меня было такое чувство, что меня ждали здесь всю жизнь".

Семья Чистовых приютила Вербловскую, но работу для нее удалось найти только в Калинине – сначала в Доме народного творчества, потом в краеведческом отделе Дворца пионеров. В 1963 году ей разрешили вернуться в Ленинград, где удалось строиться на работу в Городское экскурсионное бюро.

– Каждый год в день своего выхода из лагеря, 28 марта она собирала у себя близких людей, – вспоминает Тамара. – При этом она с трудом после лагеря входила обратно в жизнь. Родила Асю, очень трудно ее поднимала, одна – на зарплату экскурсовода.

На ее экскурсии, которые она водила почти до самых своих последних дней, было не попасть.

– Экскурсовод – это ведь отчасти артист, для которого сцена – его город. Ирина Савельевна и была таким артистом, – говорит питерский экскурсовод Мария. – Хотя она была маленького роста, но очень выносливая, неутомимая. За городом надо выходить из автобуса и в снег, и в дождь, и люди часто уже думают, как бы вернуться в тёплый автобус. Она это видит, но понимает, что должна им все показать, и делала это так, что усталость с них слетала. Сама она вообще была неприхотлива, например, в поезде ездила в плацкартном вагоне на верхней полке, даже когда ей было за 80. Я говорю – ну почему не на нижней? – "А ничего, нормально"... Из ее авторских экскурсий я бы выделила "Репрессированный город". Про действительно искорёженный, с чудовищными людскими потерями город. Я это знала, не с Луны свалилась, но когда узнавала от Ирины какие-то новые подробности, то возникало понимание тотального погрома, который город пережил тогда.

Московский экскурсовод Евгений Шляхтер тоже помнит эту экскурсию.

– Она подробно рассказывала про разные группы репрессированных – иудеи, ассирийцы, поляки, все, кому памятники стоят на Левашовском кладбище. Вообще, в Питере Ирина была знаковой фигурой – несгибаемый борец, прошедший ГУЛАГ и не приемлющий советское и российское жлобство. Когда началась война, она очень переживала за молодых людей. Говорила, что ей уже всё равно, а им всё это предстоит испытать и расхлёбывать последствия.

Близко знавшие Верблицкую говорят, что приближение катастрофы она предчувствовала.

– Я запомнила, как мы в Комарово едем, и такие дороги там хорошие, а она говорит: "Вот, дороги построили, готовятся к войне", – рассказывает близкая подруга Вербловской Анна. – Я говорю: "Ирина Савельевна, да что вы! Это – в Финляндию ездить за сыром, за рыбой, в музеи". Она говорит: "Ну-ну. Посмотрим".

Из интервью Ирины Вербловской (2019 год): "…будущего нашей страны не вижу. Та идея, которой отдали ХХ век, провалилась, а новую так и не создали. Хотя люди в других странах живут и без всякой идеи, они просто честно работают, но у нас так не получается… То нам весь мир надо осчастливить, мы же великая держава, а собраться и внутри все обустроить – никак не получается....

…Я люблю Ленинград/Петербург больше, чем остальную Россию. Город – это моя родина, и никакой другой у меня нет".

Маша Слоним – советская, британская и российская журналистка, радиоведущая, правозащитница. В советское время она была диссиденткой и передавала знакомым иностранным журналистам "Хронику текущих событий" и другие материалы самиздата, а в 1974 году уехала за границу. В Великобритании Слоним долго работала в редакции Русской службы Би-би-си, а затем, уже после перестройки, была корреспондентом Би-би-си в Москве. Там она организовала политический клуб, где ведущие политики России встречались с журналистами.

В интервью Настоящему Времени Слоним рассказывает о своих мемуарах и сравнивает жизнь в СССР с постсоветской и путинской Россией.

"Мне повезло, что в СССР меня не арестовали, и что я из СССР вовремя уехала"

– Маша, я тебя поздравляю с твоей книгой, она у тебя называется "Возвращения. Несерьезный мемуар". И я в одном из твоих интервью услышал, что был еще такой подзаголовок – "Просто повезло". Расскажи, пожалуйста, почему тебе "просто повезло" и в чем конкретно?

– Я всегда жила с ощущением, что я везучая, и это не моя заслуга, а вот так вышло. Я в очень раннем детстве придумала для себя такую формулу моего везения, что мне повезло, что я родилась в такой семье, в моей семье (отец Слоним – скульптор Илья Слоним, мать – переводчица Татьяна Литвинова, дочь советского наркома иностранных дел Максима Литвинова и англичанки Айви Лоу. Ее двоюродный брат Павел Литвинов был известным советским диссидентом – прим.).

Мне повезло, что я родилась в Москве, в столице нашей Родины. Мне повезло, что я родилась в Советском Союзе. В общем, из этого осталось, что мне повезло, что я родилась в такой семье, моей любимой, прекрасной, где меня очень любили. И мне повезло, что в Советском Союзе меня не арестовали, и что я из этого Советского Союза вовремя уехала. А потом мое везение и дальше продолжалось, разные другие случаи бывали.

– А "Возвращения" (во множественном числе) – это потому, что у тебя действительно за жизнь было несколько отъездов в разные страны, возвращений, опять отъездов, и опять возвращений?

– Да, эмиграции были тоже как возвращение. Было возвращение в Англию, потому что это родина моей бабушки и моих предков по ее линии. Это было возвращение в ту культуру, которую она мне с самого детства пыталась впрыснуть через литературу и книги.

Потом было возвращение в Москву, но уже в рабочей роли: мы работали с "Би-би-си" с 1989 года в Москве. И это было тоже возвращение уже в Москву немножко на другом уровне. А потом возвращение опять в Англию. Эмиграция и возвращение к себе той, но с добавленной стоимостью, с новым опытом.

– Это ты говоришь о своем возвращении в Англию в 2015 году?

– Да, одиннадцать лет назад.

Смотри также

Мальчик с машинкой Ambulance. Банальность беженства

– А в какой момент ты поняла, что точка невозврата в России уже пройдена, и тебе надо уезжать из России и уже не возвращаться туда?

– Это была аннексия Крыма. Потому что тучи уже сгущались. Но и до этого я это чувствовала, атмосфера становилась невыносимой.

Я же жила в Подмосковье, в деревне, у меня там ферма, и это была такая моя маленькая эмиграция. Я окружила себя животными, собаками, любимыми людьми. Но это начало проникать во все. Я ходила на митинги, там мы были вместе. Но уже какая-то волна шла. Такое ощущение было, что все в России становится невыносимым.

– И ты поняла в какой-то момент, что уже возвращаться в Россию не хочешь ни при каких раскладах?

– Мои возвращения закончились, мне кажется. Я приехала в правильную точку своей жизни. Может быть, это связано с возрастом, но еще и с тем, что уже нет моей страны, России. То есть люди остались, с которыми я вижусь. Но некуда возвращаться.

"Сейчас в России стало жестче, чем при Брежневе"

– В интервью ты как-то упомянула, говоря про себя, про твое поколение, что вам было "западло бояться", когда вы были молоды, когда ты только начинала заниматься правозащитной деятельностью. Как ты думаешь, нынешнему поколению в России также "западло бояться" или они более боязливые? И насколько ситуация в СССР в семидесятых годах отличается от того, что сейчас происходит в России?

– Мы были первым поколением, которое выросло уже после Сталина, после войны. То есть, когда я родилась, Сталин еще был жив, но это меня мало касалось. Мои родители, конечно, боялись, хотя они были относительно смелыми по сравнению с другими, и им тоже везло. Но уже мы не боялись. Для меня диссидентство было в каком-то смысле игрой: а вот поймайте нас, а вот нате выкусите. И я уже злилась на них – на КГБ и на советскую власть.

Конечно, многие тогда пострадали, многие сели. Мне, опять же, повезло: я не села, потому что меня мама вышвырнула. Она не хотела, чтобы я садилась. Но мне самой почему-то было вполне весело.

Дальше мы возвращаемся уже к нашему времени. Вот Путин, который скоро уже достигнет того же срока правления, что и Сталин. И в каком-то смысле в России сейчас стало жестче, чем тогда, я не говорю про Сталина, но жестче, чем при Брежневе.

Да, люди в какой-то момент не боялись. В 90-е нам казалось, что шлюзы открыты, и все было замечательно. И даже в начале двухтысячных еще люди не так боялись. У нас же и митинги были, и за них не сажали.

А сейчас конкретно люди боятся посадок. Ведь если сравнивать, опять же, с брежневским временем, с моей диссидентской деятельностью – тогда надо было что-то конкретное сделать, чтобы сесть. "Случайных" посадок, в общем, не было. Надо было, например, действительно самиздат изготовлять, передавать его за границу, вот это все. А сейчас ты слышишь, что за какие-то посты или за сумку жовто-блакитного (желто-голубого – прим.) цвета люди получают десятки лет!

Режим стал совершенно беспощадным и безжалостным. Это машина, которая отслеживает какие-то смешные, легкомысленные посты, за которые люди получают реальные большие сроки. Так что нет, несравнимо, сейчас более жестко в этом смысле. Ведь брежневский режим – это уже они выдыхались, и система, в общем-то уже была на излете.

– А сейчас система в каком состоянии, как ты считаешь?

– Пока не видно, что она на излете или в агонии. Но хотелось бы думать, что может быть это агония такая, потому что мне не все равно.

Я говорю, что я никогда не вернусь в Россию, но мне до сих пор не все равно, что там происходит. Это не моя страна, но это мои люди, которые там остались, которые там сидят. Мне очень хочется, чтобы они дожили и дождались конца этой жуткой системы.

– Чуть более месяца назад в России погибла твоя двоюродная сестра Нина Литвинова, близкий тебе человек. Я тебя выражаю соболезнования. Расскажи, пожалуйста, про нее.

– Это совершенно точно самоубийство, в записке она написала, почему она это сделала, и причиной назвала то, что она отчаялась. Потому что с тех пор, как Путин напал на Украину, стало настолько невыносимо видеть это все, все жертвы его террора внутри страны. Нина помогала очень многим, тихо помогала. Она была очень тихий, но очень деятельный человек. Скромная, ужасно застенчивая, она совершенно не любила внимания. Она была зоологом, биологом, и стала правозащитницей просто по велению сердца. Она была эмпатичным человеком, и это была ее боль. Все, что происходило, – это была боль.

Моя журналистская работа помогает мне немножко отстраняться от происходящего, а она не могла отстраниться от всего, что она видела. Она жила там. И в общем, конечно, ее самоубийство было самым громким ее поступком. Единственным громким. Потому что все остальное – это была героическая, но тихая жизнь, незаметная для окружения, но очень заметная для людей, которым она помогала.

Смотри также

"Силы кончились, мучаюсь от бессилия". На смерть Нины Литвиновой

Нина писала письма [политзаключенным], передачи им делала. Она еще при советской власти, между прочим, поддерживала политзаключенных. Она не уезжала из страны: вся ее семья уехала, а она не уезжала. Она к нам [в Великобританию] приезжала в гости, и я ее спрашивала: "Ну, а почему бы тебе не уехать?" А она говорит: "Я не могу. Я не вижу себя там".

А в России она себя видела. У нее была роль. И потом она вдруг, в конце концов, поняла, что она не справляется. Что вокруг такое зло, с которым уже трудно справляться тем, кто остался. В России оставалось все меньше и меньше людей, которые, в общем, не боялись помогать политзаключенным и как-то что-то делать. Очень многие уехали, но остались политзаключенные, и вот она жила их жизнь, оставаясь на свободе.

"В эмиграции пытаются продолжать жить, как жили там"

– Много наших с тобой знакомых, коллег уехали из России. Кто-то остался, но они заняли такую нишу, что сейчас называются "новые тихие". Кто тебе ближе – "новые эмигранты" или "новые тихие"?

– "Новые тихие" – это мои друзья в России, и я чувствую, как им действительно нелегко. Но есть "новые тихие", которые меня бесят, потому что они пытаются оправдать то, что происходит, у них такой "стокгольмский синдром", что, наверное, естественно.

Очень многие уехавшие меня тоже бесят. Каким-то, конечно, я сочувствую, какими-то восхищаюсь, это все разные люди. Но всюду люди, и у всех свои какие-то и оправдания, и достоинства, и недостатки. Что делать, мы все пытаемся себя оправдать.

– А тебе не кажется, что, когда мы говорим про 70-е, 80-е годы, – в стране тогда были моральные авторитеты в разных категориях жизни: в правозащите, в литературе, в музыке. Были люди, к которым прислушивались. Люди, которые могли задавать даже не повестку, как сейчас говорят, а именно моральные критерии. У тебя есть ощущение, что сейчас таких просто нет?

– Мне кажется общих нет. У каждой какой-то группы есть свои. Например, БГ (Борис Гребенщиков – прим.). Но для кого-то он не просто бард. Борис Акунин для кого-то. Но очень дробно все сейчас, сегментировано. Это какой-то переходный период.

Смотри также

"Мир раскололся". Рунет обсуждает пост Акунина о двух Россиях

Я помню анекдоты позднего социализма: "Говорят, цены на водку поднимут!" – "Нет, Сахаров не позволит!" Наверное, кто-то из интеллигентов придумал этот анекдот, но он говорит о многом. Это семидесятые годы, и Сахаров был авторитетом.

А сейчас действительно очень сегментировано. Мне кажется, мы сейчас не можем оценить исторического значения того, что произошло с нами, со страной, с эмиграцией. Когда, наверное, миллион человек – лучших людей – уехали: интеллигенции, профи. Раньше не было такого исхода. И идет становление авторитетов. Например, эти попытки создать новую партию – то, что Яшин, например, делает...

– А ты как к этому относишься?

– Очень скептически. В эмиграции они пытаются продолжать жить, как жили там. Я понимаю Яшина, потому что хочется что-то делать. Но направление потеряно в каком-то смысле, и непонятна роль эмиграции сейчас.

Очень многие эмигранты продолжают жить "там", что понятно. А эмигрировавшие политические силы, деятели не могут найти себе места здесь. Яшин на меня обиделся, когда я в фейсбуке про него что-то написала такое скептическое. Ну прости, Илья, прости, но мне кажется, что перемены – это то, что возможно только внутри страны.

Смотри также

Война, Путин и политзаключенные. Илья Яшин – о своих планах

– А как ты считаешь: Навальный, вернувшийся в Россию и погибший там, – это был правильный ход для него вернуться? Потому что очевидно, что, возвращаясь, он обрекал себя. Или все-таки важнее было ему оставаться, условно говоря, за пределами страны и что-то пытаться делать?

– Для него это было абсолютно правильно, на сто процентов, я это чувствую. Я не то, что его хорошо знала, совсем нет. Я с ним была знакома только как журналист, который брал у него интервью несколько раз. Но для него было абсолютно "out of the question" (невозможно – прим.) не вернуться, остаться в эмиграции. Это было просто исключено, это не его. Он бы ничего не мог здесь делать. Навальный был лидер, народный лидер. И он очень много мог бы сделать внутри России, но не снаружи. И он понимал это. Он шел на смерть. Я считаю, что да, он мученик. Он шел на смерть.

– Мы вспоминали в начале нашего разговора про твой прекрасный подмосковный дом: я помню эти компании, посиделки, разговоры обо всем на свете: и о политике, и о какой-то ерунде. Тебе очень сейчас этого не хватает? Очень скучаешь?

– Насчет "очень не хватает" – да. "Очень скучаешь" – уже нет. У меня есть, опять же, счастливые качества – какие-то большие куски жизни ужасно ценить, любить, но понимать, что они были в прошлом.

Я умею не цепляться за ностальгию: этому меня научила первая эмиграция. Я видела людей, которые просто не могли дальше жить, эмигрировав: они продолжали цепляться. И я поняла, что надо делать усилия, чтобы не поддаваться этому. Поэтому все мои куски жизни – любимые, нежные, прекрасные, связанные с людьми, – естественно, я благодарна, что они были. Это такие жемчужины, мои драгоценности, они в моей коллекции. И я это попыталась собрать в своей книге.

Читайте Свободу в Телеграме

Сделайте Свободу приоритетным источником в Гугл

Установите Мобильное приложение
Радио Свобода

Два символа 61-й биеннале современного искусства – зеленый луч военного лазера, который по воле художника Криса Левина поднимается с частного острова Сан-Клементе и упирается в небеса над лагуной, и обнаженная женщина, превратившаяся в язык колокола.

К австрийскому павильону, перед которым висит колокол, выстраивались огромные очереди, и каждый час Флорентина Хольцингер напоминала звоном о приближении экологической катастрофы. Внутри павильона испражнения его посетителей превращаются в прозрачную воду благодаря системе очистки, соединяющей портативные туалеты с бассейном, по которому носятся на скутерах обнаженные перформерки.

С таким безумным шоу трудно конкурировать, и перформансы, проходящие в других национальных павильонах, поневоле тускнеют. Павильон Нидерландов по замыслу Дриса Верхувена превращен в крепость, символизирующую старую Европу, которая пытается спрятаться от мировых конфликтов и сохранять фальшивую бодрость духа. Король Виллем-Александр и королева Максима открывают павильон, поднимается стальная штора, входная дверь разбита, внутри полумрак, выходит скромная девушка с банальным шопером и принимается верещать страшным голосом, словно монстр в японском хорроре. Произносит она что-то из репертуара психотерапевтов, настраивающих на позитивное восприятие жизни, но так грозно растягивает слоги, что мороз идет по коже. Попутно обнажает сперва зад, а потом и торс, – Дрис Верхувен славится умением шокировать обывателей, но публика, посещающая биеннале, готова ко всему.

В соседнем бельгийском павильоне выносливые плясуны мечутся по залу, переставляя гипсовые таблички с немудреными надписями и бодро напевая. Одна из танцовщиц исполняет номер в гипсовой юбке, стесняющей движения, и рискует покалечиться. Хореограф Мит Варлоп слишком увлеклась идеями своего соотечественника Яна Фабра, всё это похоже на "Гору Олимп" и "Бельгийские правила".

Люксембургский павильон представляет проект "Дерьмо". На экране художница Алин Буви в костюме какашки смущает аудиторию неуместными комплиментами, затем взрывается и заливает всех нечистотами. За стеной кинозала пригорюнилось белое изваяние инопланетянина из фильма Спилберга – в творческой лаборатории Буви он связан с дефекацией. Одно из самых популярных изданий, выпущенных к биеннале, – альбом "Дерьмо": под коричневой обложкой беспорядочно собраны скатологические образы, от пожирающей собачьи экскременты Дивайн до снежной фекалии Ивана Волкова на Марсовом поле в Петербурге.

61-я биеннале войдет в историю не только благодаря женщине-колоколу, зеленому лучу и скатологическим фантазиям, но и запомнится как арена спонтанных акций, не предусмотренных организаторами. В боях вокруг израильского павильона, временно переехавшего в недра Арсенала, даже пролилась кровь. 8 мая проходила забастовка в знак протеста против участия Израиля в выставке, закрылись многие павильоны, в том числе сверхпопулярный австрийский, а демонстранты, пытавшиеся прорваться в Арсенал, вступили в сражение с полицейскими. Палестинские флаги и плакаты, осуждающие "павильон геноцида", можно наблюдать повсюду, в том числе в элегантной билетной кассе скульптора Карло Скарпа при входе в Джардини.

Павильон, вызывающий такое негодование, предельно далек от актуальной политики и ближневосточных конфликтов. Он называется "Роза небытия", и художник – уроженец Бухареста Белу-Симион Файнару – посвятил его еврейскому мистицизму, наполнил криптограммами и намеками на каббалу и учение рэба Нахмана из Брацлава. Посетитель видит яйцо с парусом и надписью “Принадлежит несуществующему месту и иному времени”, рядом в глыбу льда вмурована черная роза, а в главном зале с потолка капает черная жидкость, отсылая к словам Целана о черном молоке (можно вспомнить и “Фонтан истощения” Павла Макова, представлявший Украину на биеннале в 2022 году).

Израильскую выставку есть основания обсуждать за пределами политического контекста, а вот второй павильон, окруженный волнами негодования, – российский – не имеет отношения к современному искусству. Рецензент The Guardian назвал его произведением "худшего в мире флориста", и это действительно так: пространства были заняты причудливыми букетами, которые идеально смотрелись бы на свадьбе олигарха или в холле четырехзвездочного отеля в Анталии. Не удивительно, что центром экспозиции стал буфет, где щедро наливали шампанское и водку. Использую прошедшее время, потому что даже этих букетов публика не увидит. Павильон работал только во время превью для прессы и профессионалов, а уже 9 мая, в день официального открытия биеннале, выставку заменила фасадная видеопроекция записанных за эти три дня концертов. По официальной версии, такая подмена произошла из-за санкций, введенных против РФ Европейским союзом.

Можно сказать, что подлинным "российским павильоном" стали акции протеста, прошедшие в первые дни биеннале по всей Венеции. 6 мая группы Pussy Riot и Femen устроили живописный "панк-молебен", на следующий день журналист Каолан Робертсон принес в российский павильон "приз" в виде макета разрушенной ракетным ударом больницы.

Прошло немало акций и за пределами площадок биеннале. Художник Данила Ткаченко в знак протеста против арт-вошинга вырезал на своем теле скальпелем слово ART – в палаццо, принадлежащем семье олигарха Леонида Михельсона, а на площади Сан-Марко и венецианских набережных активисты из нескольких стран провели "Биеннале несогласных", отсылающее к событиям 1977 года, когда вместо официальных представителей СССР в Венецию были приглашены диссиденты и художники-нонконформисты.

Официального представительства Беларуси в этом году нет, зато художники-эмигранты создали свой павильон в храме Cв. Иоанна Богослова – под эгидой "Свободного театра". Над ржаным полем (тысячи колосьев сделаны вручную), символизирующем утраченную родину, висят металлические пауки, распятие покрыто камерами наблюдения, в исповедальне лицо посетителя сканируют, оценивая благонадежность, на ковшах экскаватора лежит шар из запрещенных книг, звучат рассказы политзаключённых (их читают Джуд Лоу, Джиллиан Андерсон и Стивен Фрай), в одном из приделов церкви можно вдохнуть кошмарный запах тюрьмы, а в работах гродненского художника Сергея Гриневича евангельские сюжеты переносятся в мир абсолютного контроля государства-изувера над личностью.

Выставка в павильоне Казахстана подверглась цензуре – в последний момент по требованию министерства культуры была демонтирована инсталляция Асель Кадырхановой, посвященная жертвам советского террора.

Название украинского павильона "Гарантии безопасности" с горькой иронией напоминает о судьбе Будапештского меморандума. В 2019 году в Покровске Донецкой области на пьедестале, где стоял советский танк, появился "Олень-оригами" Жанны Кадыровой. В 2024 году, когда российские войска наступали на город, скульптуру удалось демонтировать и вывезти из зоны боевых действий. О путешествии оленя в Венецию и остановках в разных странах расскажет видеодокументация в Арсенале, а сама скульптура встречает посетителей в Джардини – она подвешена на алых тросах и кажется доказательством преступления, предъявленным на судебном заседании.

В районе Арсенала украинская художница Дарья Кольцова повесила на бельевых веревках форму военнослужащих ВСУ. Далеко не все прохожие догадываются, что это не обычная одежда, которую сушат венецианские домохозяйки, но тревогу камуфляжные цвета несомненно вызовут у всех: катастрофа в любой момент может разрушить даже башни из слоновой кости, в которых обитают благополучные завсегдатаи вернисажей.

7 мая в Джардини прошло шествие в память о скончавшейся в 2025 году Койо Куо, кураторке, подготовившей главную программу "В минорных тональностях". На бруталистском здании возле Арсенала висит огромный портрет Куо, которая подготовила медитативный, спокойный проект, без радикальных жестов. Но минорные тональности заглушаются шумом времени.

Быть может, хозяева российского павильона решили заполнить его нелепыми букетами, когда познакомились с замыслом Куо, отбиравшей работы, так или иначе связанные с растительным миром. В залах главного проекта можно обнаружить исполинский креольский гербарий, огромные керамические бутоны, а скульптор Ник Кейв показал в Венеции свои арчимбольдески – его персонажи становятся букетами. В садах возле Арсенала швейцарский художник Уриэль Орлов провел перформанс "Чтение для растений": участники разбредались по саду и декламировали на разных языках тексты, так или иначе связанные с флорой, – я выбрал стихотворения Сергея Стратановского. Орлов считает, что растения любят, когда с ними беседуют, поскольку попутно мы выдыхаем углекислоту.

В главном проекте стоит обратить внимание на работы гаитянского художника Эдуара Дюваля-Карье, переосмысляющего образы из вудуистской мифологии, работы африканских авангардистов XX века из собрания Института современного искусства в Найроби, ассамбляжи пуэрториканца Даниэля Линда-Рамоса и инсталляцию "Конец света" Альфредо Джара: в освещенном зловещими красными лампами помещении выставлены образцы редкоземельных металлов, несущих, по мнению чилийского художника, погибель человечеству.

Участвуют в главном проекте и кинорежиссеры: Эрик Бодлер превратил свой фильм по "Человеку с цветком во рту" Пиранделло в многоэкранную инсталляцию, а в темной воде доков Северного Арсенала отражается "Песок" Цая Минляна.

Койо Куо курировала и выставку в павильоне прикладных искусств. В 1954 году разоблачили сотрудника лондонского музея Виктории и Альберта Эндрю Невина, который украл более 2000 экспонатов и украсил ими свой дом. Среди похищенного была ткань, сделанная по дизайну Дункана Гранта – из нее Невин сшил себе шторы. Теперь эти шторы восстановила Гала Поррас-Ким, и ее проект посвящен невидимой части музейной жизни. Художница собрала экскременты моли, которая сожрала экспонаты в Лос-Анджелесе, и сделала из них картину в раме. На соседнем полотне представлены образцы живописной плесени, свирепствующей в Британском музее. Рядом – отпечаток ладони, измазанной в пепле, оставшемся после того, как самый старый скелет в Южной Америке – так называемая Лузия – сгорел в музее Рио-де-Жанейро. Есть объекты из пыли, осевшей на священных предметах майя, извлеченных из колодца в Чечен-Ице, и work in progress – Гала Поррас-Ким собрала в витрине непримечательные эстампы, которые были списаны из запасников и никогда не выставлялись, и теперь они во время биеннале будут подвергаться воздействию солнечного света так, словно всегда лежали на видном месте.

Если вы хотите обстоятельно изучить все венецианские выставки, вам понадобится как минимум неделя, а кое-где придется постоять в очереди. Например, в китайском павильоне, где робот тушью рисует по просьбе посетителей иероглифы. Иероглифов только два – "сон" и "море", и почти все просят изобразить "сон".

В павильоне Эквадора рассказывают о своих невзгодах амазонские квир-индейцы: одному из них во сне являлся призрачный любовник и в знак сердечной привязанности подарил лягушку. В греческом павильоне репродукции гомоэротических шедевров Янниса Царухиса (юноша-мотылек и солдат) отпечатаны на ткани и предупреждают о наступлении фашизма. В павильоне Исландии показывают сюрреалистический фильм о лазурном море и рыдающем йети в очках. Павильон Литвы представляет новые видеоработы Эгле Будвитите – в ее недавнем фильме по пляжу ползли люди-крабы, на этот раз впавшие в транс археологи изящно дрожат в неолитических пещерах и археологическом музее. В павильоне Чили – непостижимая конструкция на белой платформе с покосившейся антенной; нужно бродить вокруг нее и заглядывать в крошечные отверстия – за каждым открывается новый пейзаж. Перед польским павильоном свила гнездо подлинная чайка и высиживает птенцов, внутри же танцуют девушки-дельфины. В бразильском стены и висящие на них картины похожи на тело, исполосованное когтями монстра, из ран проступает кровь. В шведском изучают "гонку сперматозоидов" и влияние порнографии на вирильность. В финском колышутся кинетические скульптуры, повинуясь сирокко, трамонтане и прочим венецианским ветрам. В венгерском выставлена система очистки воздуха, демонтированная в здании Академии наук – через нее проходило дыхание самых умных людей страны. В испанском стены покрыты открытками, купленными на блошином рынке, они тщательно подобраны по сюжетам и оттенкам. Павильон ФРГ художница Хенрике Нойман (1984–2026) посвятила воспоминаниям о ГДР и выкрасила стены зеленой краской, напоминающей о бараках советской армии. Не пропустите великолепный павильон Молдовы (проект художника Павла Брайлы): в сумрачной церкви дроны, перемигиваясь разноцветными огоньками, удерживают под потолком три больших и два маленьких ковра-самолета. Военная тревога внедряется в сказки Шахерезады, гул в небесах сулит и блаженство, и смерть.

В павильоне Венеции можно изучить витрины Ильи Кабакова и его вдовы Эмилии, коллекционировавших размышления венецианцев о чудесах этого города: карточки с воспоминаниями, подчас весьма причудливыми, сопровождаются реликвиями – яблоко, игрушка, веер, стихотворение Мандельштама. Биеннале – идеальный шанс посетить малодоступные или вовсе закрытые для посетителей уголки Венеции. Например, частные "Мистические сады" возле вокзала, которые маститый куратор Ханс Ульрих Обрист выбрал для коллективной выставки, посвященной аббатисе Хильдегарде Бингенской. Швейцарская аудиохудожница Ханна Вайнбергер облюбовала крепость Сант-Андреа, некогда грозную, а ныне пребывающую в запустении. Здесь проходил ритуал обручения дожа с морем, а в 1743 году в темнице томился Казанова. Вайнбергер установила в руинах и кустах динамики, транслирующие печальные напевы, и посетители биеннале могли представлять себя албанскими воинами, которые охраняли крепость и слушали плеск волн у ее стен. Еще одна необычная локация – бывшая церковь Вознесения Девы Марии в районе Кастелло, где расположен эстонский павильон. На протяжении всей биеннале художница Мерике Эстна проводит здесь ежедневный перформанс: в изысканных старомодных платьях она пишет 22 картины на глазах у зрителей. Пол храма покрыт плиткой с ее абстрактными рисунками, и выглядит он сногсшибательно.

Как обычно, в Венеции параллельно с биеннале открылось много выставок, не включенных в ее программу. На острове Сан-Джорджо можно посмотреть последние работы скончавшегося 30 апреля Георга Базелица, в палаццо Манфрин Аниш Капур демонстрирует гигантский колокол, наполненный космической тьмой, в музее Фортуни смелый посетитель может стать деталью "моментальных скульптур", изобретенных Эрвином Вурмом.

Жюри, раздосадованное ситуацией вокруг израильского и российского павильонов, в полном составе ушло в отставку незадолго до открытия биеннале, и теперь зрителям предстоит проголосовать за лучшего художника и лучший павильон. Мой выбор таков:

– Роуз Салейн, которая выставила кольца и перстни, потерянные в нью-йоркском метро, причем каждое снабдила подробнейшим описанием его особенностей, включая мнение духовидцев о характере, внешности и судьбе бывших владельцев.

– Марина Ксенофонтос превратила павильон Кипра в ребус. В первом зале установлен потолок заброшенной дискотеки из города-призрака Вароши, ставшего жертвой конфликта 1974 года, во втором на хлипком столике агонизирует деревянный воробей, в третьем несинхронно шумят пузатые медные машины, словно перемалывающие гальку. Во всём этом вроде бы нет логики, зато присутствует ощущение "минорных тональностей", передать которое мечтала Койо Куо.

К сожалению, Салейн и Ксенофонтос, как и многие другие художники, отказались от участия в конкурсе, так что проголосовать мне за них не удастся.

Читайте Свободу в Телеграме

Сделайте Свободу приоритетным источником в Гугл

Установите Мобильное приложение
Радио Свобода

Весной 2006 года в Москве вышел первый номер журнала поэзии "Воздух". На титульном листе – слова Осипа Мандельштама: "Все стихи я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые – это мразь, вторые – ворованный воздух". В последние годы журнал выходит в Латвии, где живет его основатель и главный редактор Дмитрий Кузьмин. На днях вышел 46-й номер "Воздуха".

2 мая в Берлине в рамках книжной ярмарки Berlin, Bebelplatz состоится вечер, посвящённый 20-летию журнала, выступят авторы его недавних выпусков – Арсений Ровинский, Егана Джаббарова, Валерий Леденёв, Станислав Бельский и другие.

Дмитрий Кузьмин рассказал Радио Свобода о новом номере журнала и своих планах.

– Король 46-го номера – московский поэт Максим Дрёмов. Сначала идут две статьи о нем, следом большая подборка стихотворений, интервью с автором (вопросы ему задает Линор Горалик), затем известные поэты размышляют о его достижениях, а в конце номера уже он сам выступает в качестве рецензента. Лев Оборин пишет, что стихи Дремова "представляют ту силу, которую в последние годы называют вирд-поэзией". Что такое вирд-поэзия и почему вы решили посвятить Максиму Дремову значительную часть номера?

– Я очень скептически отношусь к этому термину, и Лев Оборин тоже не то, чтобы прямо с ним солидаризировался, но это термин, который в младшем литературном поколении завоевал значительную популярность. Английское weird означает "странный, непонятный, затейливый". Традиционно в культуре вопрос был о том, что за любой странностью стоит некоторый содержательный смысл, который её вызывает к жизни, заставляет автора писать, рисовать, сочинять непостижимым для бытового здравого смысла способом. И классификация этих способов основывалась на том, что за этой странностью стоит. Теперь возникает представление, что сам факт этого отклонения от некоторой бытовой, практической, привычной нормы есть говорящий значимый факт.

Тут можно было бы поразмышлять о том, почему вообще такой сдвиг произошел. Достаточно ли просто быть не таким, чтобы это составляло некоторое явление? Но Дремов, безусловно, больше этого.

Эта рубрика (в журнале "Воздух" традиционно все рубрики имеют околовоздушные названия), в которой мы представляем какого-то поэта, так сказать, по-крупному, называется "Глубоко вдохнуть". Она давняя, и за 20 лет существования журнала через нее прошли многие авторы разных поколений, течений, локализаций и так далее. И это первый автор нового поколения, который в этой рубрике представлен. Поколения, рожденного на рубеже столетий, поколения 2020-х годов. Дремов 99-го года рождения, и в моем понимании он один из лидеров этого поколения, одна из ключевых фигур.

Разумеется, там много интересных, замечательных авторов, но две фигуры мне кажутся очень показательными: это Максим Дремов и его ровесник Михаил Бордуновский, у которого только что вышла первая книга, вполне замечательная. Эти два автора представляют в чем-то близкую тенденцию. Их можно читать через призму эскапизма, как именно "странные стихи", локализованные в не очень понятном, несколько сдвинутом по отношению к нашему мире, где наряду с персонажами реальности действуют эльфы, гномы, сказочные короли и прочие существа, позаимствованные из фэнтези или компьютерных игр. Это тоже, кстати, важное обстоятельство для молодой поэзии, что миры компьютерных игр имеют для них большое значение и являются источником разнообразного интертекста не в меньшей степени, чем для предыдущих поэтических поколений была литература или кинематограф.

Тут возможно эскапистское прочтение этой поэзии, как поэзии, уводящей в другой стан, не похожий на наш мир. Но вместе с тем, при более внимательном и адекватном восприятии этих текстов ты видишь, что все это способ метафорического осмысления той реальности, в которой мы оказались. Вся хтонь, которая буйствует на страницах этой поэзии, – это, собственно говоря, примерно та же хтонь, которая окружает этих молодых людей в России, потому что младшее поэтическое поколение, по большей части, остается внутри страны. Бордуновский, правда, только что все-таки уехал, потому что обстоятельства его решительным образом вынудили. Но большинство ярких, талантливых, абсолютно эстетически несовместимых с путинским режимом юношей и девушек такой возможности не имеют и находятся там. И им приходится это свое положение внутри, так сказать, вражеского лагеря художественно претворять. Мне видится, что этот вид поэзии – это способ остаться собой в окружении глубоко враждебного тебе мира.

– В журнале собраны размышления о "поэзии в условиях катастрофы", и участники этого опроса вспоминают различные происшествия, о которых широкая публика не знает. Например, печальную судьбу антологии "10 измерений". Процитирую одного из участников этого опроса, Дмитрия Гаричева: "2022 год научил меня в первую очередь скромности и окончательно примирил с мыслью о том, что русская литература – занятие проигравших. Это касается и пишущей, и читающей стороны. Но именно в свете происходящего в последние 4 года стало совершенно ясно, что этот проигрыш ценнее любой мыслимой победы". Парадоксальное суждение. Согласны ли вы с ним?

– Я думаю, что в принципе это не тот тип высказывания, который требует согласия или несогласия. Мне кажется, что важно опознавать эту позицию не то чтобы как типичную, но показательную и не одному Гаричеву принадлежащую – особенно из тех, кто остался в России пока или навсегда. Потому что в других контекстах есть возможность размышлять о своих занятиях и даже о своих жизненных проектах не в парадигме победы или поражения. То, что мы вынуждены обо всем, что мы делаем, мыслить в системе координат победы или поражения, это сам по себе симптом несвободы, симптом тяжелого положения, в котором мы находимся.

Если немножко более плакатно это сформулировать, то это ощущение тотального проигрыша возникает от некоторого завышенного ожидания в отношении литературы и искусства, которое вообще русской культуре традиционно свойственно. Что сейчас литература придет и исправит нравы, и просветит, и люди не будут грызть друг другу горло. Но мы знаем из истории, что так не работает, и нет большого смысла удивляться, что оно не сработало и в этот раз.

Делает ли это занятие литературой, искусством и другими подобными вещами абсолютно бессмысленной проигрышной деятельностью? Как мне видится, нет, потому что задачи этого занятия в целом несколько более тонкие, и их позитивный смысл для общества не в такой прямой зависимости и не так быстро возникает. То есть тот инструментарий осмысления реальности, который дает сложное искусство, востребован в более долгих перспективах и в этих более долгих перспективах имеет реальную возможность что-то менять, но очень медленно, опосредованно и, может быть, малозаметно для стороннего наблюдателя.

Да, мы существуем в условиях глобального проигрыша, но я бы не относил этот проигрыш именно к литературным занятиям и культурным проектам. Мы проиграли прежде всего как люди, как граждане, а сказать, что мы проиграли как поэты или как теоретические физики, это, мне кажется, некоторое смещение. Поэтому необязательно с формулой Гаричева соглашаться, но прочувствовать это важно и полезно.

То, что есть какие-то конкретные сюжеты проигрыша, это факт, и судьба злосчастной антологии "10 измерений" — пример вполне показательный, потому что это должна была быть огромная, на тысячу страниц книга, представляющая такой тотальный срез, портрет современной русской поэзии глазами ее младших представителей. Были званы десять поэтов плюс-минус 30-летних, и каждый из живых, действующих в русской поэзии авторов составил свой блок. Получилось 70 имен.

Огромная книга. Насколько это возможно, разносторонняя и полная, потому что каждый из этих поэтов, естественно, выбирал на свой вкус. Книга была готова фактически, но тут началась волна доносов в связи с тем, что в разгар ее подготовки произошло 24 февраля 2022 года, и после этого три автора, которые поддержали войну, были из нее выброшены. Три автора из 70, как мы понимаем, это хороший процент. Я думаю, что примерно с таким масштабом ущерба по персоналиям русская поэзия прошла этот рубеж. Но один из них погнал волну, и издательство сказало: знаете, нам начали звонить по телефону с угрозами, поэтому мы это не печатать не будем.

Это было еще до всяких запретов, но уже было понятно, к чему все идет. Может быть, издательство перестраховалось. С другой стороны, нам легко об этом говорить из-за границы. Тем не менее, что ж, значит, горизонты возможностей внутри России стали существенно короче, а за пределами России издается по-прежнему что угодно.

– Вы упоминали "околовоздушные" рубрики, одна из них называлась "Кто испортил воздух". И сейчас присутствует в журнале что-то в этом духе, например, в откликах на четырехтомник стихотворений и поэм Эдуарда Лимонова. Его составители – как раз те самые литераторы, которые поддержали войну, и один из откликов принадлежит вам. Думаю, вам нелегко было его писать, потому что, с одной стороны, это издание подготовлено людьми во всем вам чуждыми, а с другой стороны, у Лимонова действительно есть замечательные тексты.

– Да, на ранней стадии существования журнала была такая рубрика для памфлетов, фельетонов и какого-то отругивания от супостатов из традиционалистского лагеря. Она потом себя естественным образом изжила, потому что супостаты все время пишут одно и то же, и невозможно без конца с этим полемизировать, не наскучив самому себе. А в рецензионном разделе, в разделе книжной хроники, вообще говоря, исходно идеология журнала состояла в том, чтобы отрицательных отзывов не писать, потому что если что-то неинтересно и не заслуживает внимания, то и говорить об этом незачем.

Но потом, естественным путем, немножко это размылось, и в этом смысле собрание Лимонова – характерный пример. Ранний Лимонов был большим поэтом, с удивительным освежающим взглядом на мир, тоже в чем-то "вирд".

Он был близок к Лианозовской группе в какой-то момент, к Игорю Холину, "барачной поэзии". И из этой барачной реальности 60-70-х годов взмывал в фантастические миры, за счет удивительно свежего, в чем-то примитивистского взгляда. И это было замечательно.

Потом с ним происходили разные пертурбации, в силу которых довольно долгое время он стихов не писал или почти не писал. А на самом позднем своем жизненном этапе неожиданно к поэзии вернулся, уже вернувшись в Россию. И я бы сказал, что от этого никто не выиграл. Так бывает, когда после многолетнего перерыва происходит камбэк: лучше бы его не было. Иногда бывает, как у Алексея Цветкова, совершенно наоборот, когда этот камбэк приводит к новому, замечательному этапу. Но это скорее исключение, чем правило.

Проблема этого четырехтомника в том, что люди, которые его составили, никакого интереса к поэзии вообще не испытывают. Они испытывают интерес исключительно к идеологии. И Лимонов им важен и ценен тем, что он был монстром турбопатриотизма, который в какой-то момент оказался в оппозиции к текущему режиму и снискал себе ауру чего-то преследуемого, запретного и потому привлекательного, а потом совпал практически полностью с государственной идеологией, и все стало выглядеть иначе. Поэтому для этих людей все лимоновские сочинения обладают примерно равной априорной ценностью, и они их напихали в четыре здоровенных тома, из которых примерно два с половиной – это просто макулатура. Совершенная чепуха, написанная пожилым и не совсем вменяемым человеком, не имеющая ценности ни содержательной, ни формальной.

Но им это не важно, потому что там попадаются стихи про то, как здорово, что прекрасные русские матросы заняли Крым, и про то, что вот сейчас русские чеченцы пойдут воевать в Европу для того, чтобы взять тамошних девиц за то, что с Европой рифмуется. И это, конечно, способ угробить ту замечательную поэзию, которая у Лимонова была, – вот таким неразличением.

В комментариях есть интересное: откуда они взяли стихи, из личных архивов разных интересных людей – это занятные истории. Но то, что они пишут про саму поэзию Лимонова, – ерунда, обличающая совершенное непонимание и отсутствие интереса. В сущности, этот четырехтомник – часть большого проекта по экспроприации литературных фигур первого ряда лагерем патриотов и лоялистов. С антагонистом Лимонова – Бродским они с переменным успехом пытаются проделать примерно ту же операцию, но это сложнее, потому что Бродский все-таки дает к этому не много оснований. А тут вот получилось так, что биография перевешивает и заслоняет тот факт, что лучшие стихи Лимонова, ранние тексты, абсолютно подрывные. Трудно себе представить поэзию более несовместимую с образом тоталитарного патерналистского государства, в которое в его нынешней инкарнации теперешние издатели Лимонова пытаются вписаться. Тут есть чудовищное противоречие.

Все это грустная история, и ежели в какой-то момент удастся эту всю нависшую над Россией тьму подразвеять, то будет довольно тяжело замечательную раннюю лимоновскую поэзию очищать от дряни. Но придется, потому что ее роль в истории русского стиха довольно велика.

– Мы говорили о разных размежеваниях – в частности, на уехавших и оставшихся, – но на страницах журнала "Воздух" вам удалось создать пространство, где как будто нет никаких барьеров и существуют и политэмигранты, и люди, живущие в России, и поэты из Украины. И вообще есть ощущение полнокровной литературной жизни: огромное количество книг, авторов, издательств, проектов. Правда, это входит в противоречие с тем, что мы видим в реальности: читателей все меньше, цензура наступает, железный занавес восстанавливается, а тьма, о которой вы только что говорили, сгущается. Вам как-то удалось создать такое место, где всего этого почти не видно.

— Сами-то стихи в значительной степени как раз обо всем этом: о том, что мы живем в условиях национальной катастрофы. И уж тем более когда в число авторов попадают какие-то люди, непосредственно связанные с Украиной, хотя это и бывает нечасто по понятным причинам. Вообще, русскоязычная поэзия Украины – одна из чудовищных жертв войны, потому что она совершенно обезглавлена, очень многие авторы просто ушли из русского языка полностью, а это была, между тем, замечательная, отдельная уникальная версия русской поэзии. То есть русская, но вместе с тем вполне украинская, не по языку, а по каким-то ментальным и эстетическим ориентирам. Это было очень важно, и этого фактически больше нет, остались какие-то пусть выдающиеся, но одиночки.

Никакого закрывания глаз на реальность тут нет, а то, что вместе с тем в занятиях поэзией есть некоторая утопичность, даже когда эта поэзия говорит нам о катастрофах, которые мы проходим, никоим образом не закрывая на них глаза, это тоже правда. И вот эта задача сохранения единого пространства поверх страшных разломов действительно перед нами стоит.

Единственный разлом, с которым мы в этом смысле не работаем, это разлом идеологии, потому что здесь и сейчас присяга откровенному злу выбрасывает поэта из поля, в котором имеет значение то, что он говорит в остальное время. В ретроспективе это можно как-то зашивать, когда, так сказать, раны зарастут, но сейчас такой возможности нет. Но мы потеряли, честно говоря, очень немногое. То есть я хотел бы фокусироваться на той мысли, что мир поэтический, живущий под этими обложками, он и другой относительно нашей мрачной действительности, и тот же самый одновременно.

Это вопрос ракурса. Полностью сбежать от реальности к поэзии в сегодняшних условиях невозможно. Поэзия так не работает; по крайней мере, на таких больших массивах текстов. Но возможность переключить свою оптику и посмотреть на происходящее несколько иначе и, возможно, глубже и точнее, поэзия даёт.

– Толстый бумажный литературный журнал – архаичный формат, и его многие считают умирающей или даже уже скончавшимся. Но вам удается эту форму наполнить новым содержанием, и журнал интересно читать от начала до конца. 20 лет – большой срок. Есть ли у вас силы на то, чтобы продолжать его выпуск, и каким вы видите журнал в ближайшие годы?

– С одной стороны, конечно, толстый бумажный том – это странный артефакт. Для сегодняшней эпохи характерен другой тип проекта. Сегодняшние поэтические издания – это, как правило, маленькие, быстрые онлайн-проекты. Они, зачастую, довольно недолго живут. Выходят несколько номеров, а потом это прекращается и пересобирается в какой-то другой форме. Это делают, в основном, очень молодые люди, которые находятся внутри России. И в их задачи, помимо всего прочего, входит проскакивать под радарами, чтобы все-таки не прихлопнули по возможности, – уже были прецеденты. А значимая часть этого движения отражается даже не в недолго живущих веб-сайтах, а в телеграм-каналах, куда вообще ты не попадешь, если не знаешь, что называется, правильных входов. В этой летучей стратегии есть свои разнообразные плюсы и выигрыши. Но вместе с тем видится, что какие-то точки сравнительной стабильности этой системе тоже необходимы. Я вижу свою задачу именно в том, чтобы такую точку стабильности создавать, которая и для младшего литературного поколения, мыслящего сейчас и ведущего себя по-другому, обладала бы определенной ценностью и потенциалом сотрудничества.

Я думаю, что журнал будет выходить, с одной стороны, пока я жив и пока есть какие-то деньги на это, а с другой стороны, пока существует потенциал развития, а он существует. Все-таки за последние пару лет два структурных, важных изменения в журнале произошли. Мы, во-первых, открыли рубрику поэтического комикса, потому что мультимедийный режим существования для сегодняшнего словесного искусства важен, и странно было бы это игнорировать. Во-вторых, мы открыли раздел для приглашенных редакторов, и теперь в каждом номере три разных поэта, каждый выбирает по три автора на свой вкус, сам составляет их подборки. Я это просто публикую – так сказать, для большей телескопичности картины. Плюс у нас теперь раздел книжной хроники перешел под управление людей из младшего поколения, упомянутого поэта Дремова и критика Алексея Масалова, и большая часть людей, пишущих о новых книгах, это люди, которым сейчас слегка за 20, это наше будущее, и пусть они пока оттачивают свои скиллы. Я часто не согласен с тем, что они пишут, но важно знать, что они думают, как они видят.

Я к тому, что в сегодняшних условиях этот проект, как кажется, остается живым. С ним что-то происходит, идут эволюционные процессы, частично мною управляемые, частично они происходят сами собой, и это оставляет возможность работать дальше. Никакое издание не существует в вакууме, любой проект существует в системе других проектов, которые складываются в некоторое разумное целое: между ними взаимоотношения не всегда хорошие, но, если с высоты птичьего полета посмотреть, в этом есть логика.

В эмиграции выходит журнал "Пятая волна", который представляет другой взгляд на то, из чего сегодня состоит русская литература. Там поэзия примерно половину объема занимает. Еще есть американский журнал "Интерпоэзия". И вот эти издания в совокупности организуют пространство, обладающее своей собственной внутренней системностью и полноценностью. Понятно, что я считаю, что мы делаем все правильно, а они нет, но тут важно не это, а то, что существуют альтернативные подходы, и, глядя на их альтернативность, можно понять, в чем смысл каждого.

То есть мы обладаем в результате некоторым ресурсом выживания, что бы с нами в персональном плане ни происходило, куда бы нас ни выбрасывало из одной страны в другую. В условиях геополитической катастрофы существует такой автономный ресурс выживания культуры, которая здесь и сейчас мало чем поможет, но есть то, что называется "сесть, почитать, отвлечься". Ну тоже отвлечься не очень получается, потому что пишут все о том же, но долгосрочно это то, что после нас останется, даже если Атлантида потонет. За это есть смысл побороться.

Установите Мобильное приложение Радио Свобода

Установить

Читайте Свободу в Телеграме

Войти

Подпишитесь на Свободу в Google новостях

Подписаться