РПЦ в сегодняшней России стала одним из главных идеологов войны. Она не только освящает ракеты, но и прославляет смерть, называя войну священной. Что привело церковь на "СВО" (так в России называют войну в Украине)? Какую роль религия играет в современных конфликтах, от Украины до Ирана? Наступает ли в мире эпоха "священных войн"? Обсуждаем эти вопросы с журналисткой Ксенией Лученко и священником, протоиереем Андреем Кордочкиным.
Сергей Медведев: Книга Ксении Лученко "Благими намерениями. Русская церковь и власть от Горбачева до Путина" получила премию "Просветитель" в 2025 году. Она помогает разобраться в хитросплетениях движений церкви и власти за последние 40 лет. Была ли в этой истории некая развилка, точка выбора? Можно ли сказать, что произошел какой-то эпизод в истории отношений церкви и власти, когда дорога свернула "не туда"?
Ксения Лученко: С одной стороны, у меня вся книжка про эти развилки, про какие-то не очень очевидные сюжеты, в которых можно было сделать другой выбор. С другой стороны, я бы не сказала, что есть один узел, одно решение или один человек, который сыграл роковую роль. Мне кажется, что точкой невозврата был распад Советского Союза, когда в новой России многое выстраивалось заново, но, к сожалению, не все. В этот период, в начале 90-х, после 1991 года, вместо того, чтобы пересмотреть, как устроена церковь и какие у нее отношения с новым государством, отношений никаких не было.
Совет по делам религии упразднили. До церкви никому не было дела
Поначалу была полная свобода. Совет по делам религии упразднили. До церкви никому не было дела, что и напугало всю её верхушку. Но все советские институты подверглись как минимум какой-то кадровой ротации. Даже спецслужбы после путча. Пришел Бакатин, возглавил ФСБ, она была реформирована, не говоря про остальные важные ключевые институции. А церковь осталась, как была. То есть ее никто не трогал, на нее никто всерьез не обращал внимания. А внутри нее самой не было силы, которая могла этот вопрос поставить. И силой, которая как-то ставила этот вопрос, была Русская православная церковь за границей. К ней могут быть разные претензии, в том числе ее монархизм, слишком романтическое отношение к "России, которую мы потеряли", многое другое. Но она продолжала ставить этот вопрос. Именно поэтому ее так достаточно эффективно в себя втянула РПЦ, российское государство, при помощи, собственно, Путина.
Сергей Медведев: Условно говоря церковь, как и политическая система, упустила шанс на обновление на рубеже 90-го, 92-го?
Ксения Лученко: Она упустила в большей степени, чем собственно власть, потому что все-таки Советский Союз рухнул, и все было существенным образом пересмотрено, Конституция новая принята, и так далее. И главное, что когда она еще строилась, взяла довольно фальшивую, высокую ноту, что "мы жертвы". Мы только жертвы. Мы сами ни в чем не виноваты. Это коммунистический режим нас гнал, мучил, убивал. И нам теперь все должны, потому что мы жертвы. Они продолжают этот очень удобный дискурс до сих пор.
У нас православный президент, и теперь нам все компенсируют наши страдания
Когда речь заходит о возвращении материального имущества или о каких-то привилегиях, они тут же говорят: но мы же так пострадали. Мы так страдали, Патриарх каждый раз говорит в своих проповедях. У него есть такой троп, повторяющийся фрагмент, что так ужасно все было в советское время, мы подвергались гонениям невероятным. И вот у нас православный президент, мы дожили до самого счастливого, самого благополучного периода в нашей истории. У нас православный президент, и теперь нам все компенсируют наши страдания, говорит патриарх, который был частью советской системы.
Сергей Медведев: Это интересный момент. Они, наверное, думают, всерьез или конъюнктурно, что православие сейчас переживает расцвет?
Ксения Лученко: Они совершенно искренне так считают, потому что под церковью они понимают себя, то есть административный аппарат, епископат, корпоративные интересы, управленческие структуры. Если этой церкви хорошо, то государство правильное. Если у нас православная риторика, если нас уважают на каждом уровне власти, начиная от президента, заканчивая каждым региональным губернатором и муниципальным чиновником, если нам отдают иконы, если нас приглашают на войну помочь, наши интересы отстоять в Украине, то эта власть хорошая, потому что нам хорошо. А то, что люди страдают, что кого-то убивают, репрессируют, сажают, неважно, потому что эти люди угрожают прекрасной власти, которая нас так любит.
Сергей Медведев: Институционально, если посмотреть количество храмов, которые строятся, не будем говорить о религиозности, а просто ресурсно, финансово, церковь хорошо обеспечена и со стороны государства, и со стороны собственной деятельности. Никогда такого не было.
Ксения Лученко: Не могу сказать, чтобы там было какое-то прямое государственное финансирование, церковь формально отделена от государства. Понятно, прямого нет, но есть все эти фонды внебюджетные и так далее.
Есть президентские гранты. Есть эффективные менеджеры
Есть президентские гранты, которые церковь получает на свои проекты. Есть эффективные менеджеры, вроде митрополита Тихона Шевкунова, который привлекает и осваивает невероятные бюджеты от госкорпораций на свои проекты. Ну и для бизнеса тоже важно и престижно участие в этих церковных проектах. В последнее время ЛДПР очень активизировалась. Слуцкий просто главный православный теперь. Участвует в крестных ходах, ходит на патриаршей службы, одновременно закупает технику для фронта. Это не военная техника, как мне объяснили специалисты, надо правильно употреблять этот термин.
Сергей Медведев: Вы назвали уже несколько имен. В какой степени разворот церкви и нынешний путинизм с его культом истории, с консервативной идеологизацией, является произведением митрополита Тихона (Шевкунова)? Можно ли его назвать, скажем, кардиналом путинизма?
Ксения Лученко: Предполагаю, что в значительной степени да, хотя это строится на неформальных отношениях. Он совершенно точно входил в ближний круг, по крайней мере, в какой-то период Путина, в котором состояли Никита Михалков и Мединский. Это известно и из его утекшей переписки. Его взломали, архив до сих пор торгует с хакерами. Есть документы, которые они выдали в публичный доступ, чтобы показать, что у них есть целый архив. Тихон подтвердил подлинность этих бумаг, там есть фрагменты их переписки.
Шевкунов, по крайней мере, участвовал в этом
Плюс к тому, известно из разных источников, что они много неформально общались, по крайней мере, раньше, у Михалкова на даче на Николиной горе, в частности. То есть у них были хорошие неформальные отношения. Потом Сергей Пугачёв рассказывал, как он утверждает, что это он Шевкунова с Путиным познакомил. Не факт, что это так, потому что он такой классический "ненадёжный рассказчик", но тем не менее, это тоже источник. Изз всех этих источников, можно ещё перечислить более косвенные, можно сделать выводы, что Шевкунов, по крайней мере, участвовал в этом.
Сергей Медведев: То есть триумвират Михалков-Мединский-Шевкунов завладел, так сказать, умом президента, и в том числе духовно окормили этот культ истории?
Ксения Лученко: Мне кажется, это слишком прямолинейная трактовка. Там были и другие люди, которые на него влияли на начальном этапе, и Глеб Павловский, и Дугин с другой стороны, потом была компания, связанная с кооперативом "Озеро", в частности, Владимиром Ивановичем Якуниным. Не из шевкуновской компании, но тоже православной, и там была своя тусовка. Мы не можем сказать, что это единственный источник, но явно Шевкунов - человек очень талантливый.
Сергей Медведев: Он духовник Путина?
Ксения Лученко: Во-первых, кто такой духовник? Это не очень прописано, нет такой должности, что вкладывать в это понятие, например, духовник православного университета?
каков функционал духовника телеканала?
Или в начале нулевых, например, был в Москве телевизионный канал православный, который назывался "Радость моя", потом его как-то переименовали, был финансирован украинским угольным олигархом Виктором Нусенкисом. Там был духовник телеканала. Каков функционал духовника телеканала?
Сергей Медведев: Не будем о духовнике, но в целом насколько Путин действительно является православным человеком, воцерковленным, верующим, насколько православие для него конъюнктурный момент, и насколько он совершил эволюцию? Вы приводите цитату начала его президентства, 2000-й год, когда помощники президента отвергают предположение, что он или его семья являются церковными людьми. А сейчас мы видим такое изменение.
Ксения Лученко: Как вы понимаете, я с ним не знакома, не могу ручаться. То, что он прошел некоторую эволюцию за эти годы, это факт. То есть он уже какие-то слова выучил, и вообще очень хорошо к церкви относится, но не к церкви, а к ведомству патриарха Кирилла. К этому большинство чиновников, думаю, во главе с Путиным относятся довольно утилитарно и цинично.
Сергей Медведев: Это как министерство по делам духовности, даже не религии?
Ксения Лученко: Я бы не сказала, чтобы церковь была прямо так подчинена государству. Она все-таки стоит немного в стороне от государственной системы. Она имеет свою субъектность.
они пользуются привилегиями, своим влиянием
Я это все время повторяю, что не нужно с них снимать ответственность, что они нанятые функционеры, которые существуют так же, как любое министерство, например, министерство культуры или образования.
Сергей Медведев: Не по звонку из администрации президента все делается?
Ксения Лученко: По звонку-то запросто, но тем не менее, они не управляются напрямую, это не часть системы административной. Там же нет документооборота. Бюрократически они не включены в систему государственного управления, поэтому имеют больше свободы. Такой свободной в этом смысле церковь не была никогда, ее либо прессовали как-то, либо не обращали никакого внимания. То есть патриарх в этом смысле прав, что так хорошо никогда не жили. Потому что они пользуются привилегиями, пользуются своим влиянием, в том числе на отдельных членов элиты, правительства, политиков и прочее.
Сергей Медведев: К нам присоединяется священник, протоиерей Андрей Кордочкин. Отец Андрей, можно ли сравнить "священную войну", о которой говорит патриарх Кирилл, с той священной войной, о которой мы слышим от "исламских братьев"? Можно ли сказать, что РПЦ в каком-то смысле создала свой вариант джихада, священной войны?
Андрей Кордочкин: У меня в руках книжка замечательных американских исследователей, которая называется "Sanctified violence, holy war in world history", где они пытаются разобраться, что такое священная война. Они предлагают пять критериев, является ли война священной в обычном для историков понимании. Во-первых, они считают, что "это война, которая ведется по религиозным причинам, в то время как так называемая справедливая война ведется по сочетанию моральных и политических причин". И, безусловно, религиозные причины в этой войне есть.
Путин, когда говорил с российскими солдатами, сказал, что они выполняют ту же миссию, что и сам Христос, когда пришел в мир
То есть язык не только церковных иерархов, но и государственных служащих включает в себя понятие канонической церкви, которую нужно защищать. Путин, когда говорил с российскими солдатами, сказал, что они выполняют ту же миссию, что и сам Христос, когда пришел в мир. Второй признак, который они предлагают, это то, что "справедливая война санкционирована политической властью, а священная война утверждает, что она оправдана божеством, которое действует через политическую власть". Опять же, Путин говорил о том, что Господу было угодно начать вторжение в Украину. Это только одна цитата, их гораздо больше. В-третьих, по мнению авторов книги, "участники священной войны воспринимают ее как борьбу между святой армией и демонической". Это тоже часть нынешнего нарратива. Мы часто слышим, что российские солдаты воюют сатанистами, неоязычниками. В частности, священник Дмитрий Василенков, когда выступал в Госдуме, говорил, что американские инструкторы, когда готовят украинских солдат, их доводят до состояния зверей. То есть это часть дегуманизации противника, которую мы наблюдаем. В-четвертых, говорится о том, что "настроение воинов, участников этой войны, это религиозное рвение, в котором они исполняют волю божества, а не просто выбирают меньше из двух зол". Но понятие зла здесь вообще не существует. Тот же самый Дмитрий Василенков, есть с ним интервью, и корреспондент спросил: батюшка, что вы делаете, когда к вам приходят люди с душевной тяжестью от того, что они отняли человеческую жизнь, в чем ваша помощь, в чем поддержка? А он отвечает, говорю не дословно, но по сути то, что было им сказано: "у них просто нет времени думать о такой ерунде". Другими словами, убийство не то, что не рассматривается как зло, но публично говорится, что не то, что грех на войне убивать, а наоборот, грехом является не убивать на войне. Ну и, наконец, пятое, что "в священной войне воин ожидает духовной награды или даже претендует на мученическую смерть". Это то, что мы слышим сейчас не только от патриарха Кирилла, но и от других иерархов и проповедников: что гибель солдата на войне приравнивается к смерти мученической. При этом не проводятся различия между, например, профессиональными военными, мобилизованными, освобожденными, и вооруженными преступниками.
первая ассоциация со словом священная война - это Великая Отечественная
В принципе, по всем этим признакам можно было бы говорить, что российско-украинская война священная, но дело в том, что есть важный момент, вы упомянули джихад. Все понятия, о которых я сейчас говорил, очень удобны, потому что они позволяют обращаться и к номинально православным солдатам, и к мусульманам. Но дело вот в чём. Когда, например, говорится в Европе holy war, священная война, то у людей обычно две ассоциации. Это или крестовые походы, или джихад и священная война в исламе. Но в российском сознании всё происходит иначе, первая ассоциация со словом священная война - это Великая Отечественная. И смысл, собственно, трюк заключается в чём: поскольку есть общественный консенсус, что победа над фашизмом в 1945 году была добром, то, соответственно, это способ не только легитимизации и сакрализации нынешней войны, но и сакрализации того политического режима, который существует и эту войну ведёт.
Сергей Медведев: Победу можно считать религиозным культом? У культа Победы фактически все атрибуты: крёстные ходы, типа Бессмертного полка, культ мёртвых, свои мученики, свои святые. Это некий эрзац, как эрзац православия?
Андрей Кордочкин: То, о чём вы сейчас говорите, - это понятие, которое в науке принято называть термином "гражданская религия". Это термин, который ввёл Жан-Жак Руссо в XVIII веке, потом его воскресил Роберт Белла в 1967, когда он говорил о гражданской религии в Америке. То есть мы не говорим о каком-то исключительно российском явлении. Я за последний год несколько раз был в Америке, и как-то никогда не доходил до мемориала Линкольна, тут решил, посмотрю. Идёшь по улице, по парку, видишь перед собой обычный, казалось бы, древнегреческий храм, в котором ожидаешь увидеть Зевса, а вместо этого там сидит президент Линкольн.
начал появляться какой-то религиозный смысл, которого изначально не было
Гражданская религия - под этим термином принято понимать весь набор святых мест, мучеников, текстов, которые являются священными, но не в рамках определённой конфессии или религиозной традиции. И здесь исследователи, как правило, говорят о том, что есть всё-таки два явления. Это гражданская религия и политическая религия. Если участие в гражданской религии - дело более-менее добровольное, и за отказ от участия в ней не светит уголовный срок, то в рамках политической религии уже этой вариативности нет. И это, собственно говоря, то, что мы наблюдаем в России, когда такие церемонии, как "бессмертный полк", в которых изначально не было никакого религиозного смысла и религиозной нагрузки, постепенно стали сливаться с церковными и крестными ходами, и в них начал появляться какой-то религиозный смысл, которого изначально не было.
