Не сдался в плен, а спрятался. Защитник "Азовстали" год водил за нос ФСБ

Когда последние защитники "Азовстали" по приказу высшего командования сдавались в плен, пограничник Денис Сторожук нырнул в темную канализационную шахту под заводом – чтобы самостоятельно попытаться выбраться из оккупированного Мариуполя. За несколько часов до этого он вместе с сослуживцами уничтожил оружие, сделал маркировку на телах погибших, подготовив их к будущей эвакуации, и написал прощальную записку. Затем он взорвал несколько гранат, чтобы никто не сомневался в его смерти. Сторожук говорит, что с самого начала не планировал сдаваться плен – слишком хорошо помнил о тех, кто выжил после того, как российские войска обстреляли колонны под Иловайском. Пограничник рассказывает, что, когда принимал решение о побеге, не мог предположить, что окажется в тылу противника, проживет почти год в оккупации, будет передавать информацию украинским военным, а ФСБ объявит на него настоящую охоту, после которой о нем снимет фильм прокремлевский телеканал.

Как Сторожуку удалось убежать с "Азовстали"? Как он выживал, оказавшись в оккупированной Амвросиевке, и что видел на захваченной территории? Как он помогал украинским военным и почему в конце концов попал в плен? Об этом и многом другом подполковник Государственной пограничной службы Украины Денис Сторожук рассказал в интервью украинской службе Радио Свобода.

– Денис, какое самое сильное воспоминание у вас осталось об "Азовстали"?

– Главное воспоминание – это первый час после того, как я спрятался в канализационной системе. С этого все и началось. Сначала действовал адреналин, я до конца не осознавал, что со мной произойдет даже через несколько часов. Мною двигала мысль, что я должен это сделать. Безумное сердцебиение, крайне обостренный слух (слышишь даже то, что, кажется, раньше не слышал), и вдруг я уже в люке, крышку натянул на место, и все: я в маленьком убежище. Вот с этого начинаются все мои воспоминания.

– А почему вы решили убежать и не сдаваться в плен?

– Дело в том, что когда Мариуполь был уже в окружении, я понимал, что, скорее всего, даже если нам позволят выйти, то все это закончится вторым Иловайском или чем-то подобным. Когда был Иловайск, я уже служил в армии и как раз находился рядом с теми местами, где наших ребят во время выхода колонн расстреливали. Все, кто смог, выходили полями, и когда доходили до позиций... Я видел этот ужас, этих ребят, которые ползли достаточно большое расстояние без воды, без еды по полям. Поэтому я понимал, что, скорее всего, даже если нас будут выпускать, то во время выхода колонн мы будем уничтожены.

– Как вы попали на "Азовсталь"?

– Мы входили в состав Сил обороны города. Там определили, что место нашей дислокации – территория завода "Азовсталь". Там мы отдыхали и залечивали раны, а боевая позиция у нас была в городе. В моем случае – на левом берегу Мариуполя. Постепенно нас оттесняли к заводу, и оборона города сузилась до периметра "Азовстали".

– Что происходило на заводе?

– Это был гигантский шквал артиллерии – и корабельной, и авиационной. По нам летело все, что тогда было у россиян. Каждый час рельеф завода менялся: сейчас здание есть, а через 10-15 часов его уже нет. Дома ходили ходуном, как старые деревянные сараи. И это при том, что они были бетонные – именно в таких мы и прятались. Моего командира и побратимов буквально за несколько дней до завершения обороны города накрыл авиаудар – одну часть здания разнесло в щепки, а за ней обрушилась и та, где они прятались. Куча пыли – строительной, металлургической... Мы не могли быстро их откопать. Очевидно, у них были сломаны руки или ноги, но в основном все задохнулись. Тогда погибли шесть наших ребят.

– Что вам тогда казалось самым страшным?

– Наверное, осознание того, что мы оттуда не вернемся живыми. Именно поэтому я и решил выходить самостоятельно – потому что в плен не верил. Мы – те подразделения, которые защищали город, – олицетворяли все украинское. И для врага мы были главными идеологическими противниками. На тот момент у меня подрастала дочь, я знал, что она уехала из оккупированного города. То есть ребенок есть. А дом с деревом – эта история уже не про Мариуполь. Поэтому, в принципе, какой-то жизненный минимум я выполнил. Тогда я думал так: раз уж умирать, то сделать это максимально качественно – унести с собой как можно больше врагов. Если в твоей смерти есть хоть намек на то, что государство сможет выстоять и остаться государством – в этом уже есть смысл. По крайней мере, я так это видел в то время.

– Вы помните момент, когда принимали решение не сдаваться в плен?

– Это был День пограничника – 30 мая. Я говорил со своим командиром, который, к сожалению, погиб, что в плен я не сдамся. Пан Куцук ответил: "хорошо, если будет точка – то пусть так и будет, но пока нет приказа прекращать оборону, а мы – подразделение и мы обороняемся". Я сказал: "да, я с этим абсолютно согласен". Тогда уже ходили слухи, что якобы приплывет какой-то корабль из Турции и всех нас эвакуируют. Хорошая сказка для того, чтобы мы еще неделю или десять дней продержались… Но я сразу понял, что этого не будет.

Знаете, моя война началась еще в 2014-м. Я служил на границе с Россией с 2010 года. Первой атакой на наши подразделения было уничтожение поста технического наблюдения в населенном пункте Обрыв возле Новоазовска. Тогда российские диверсанты, спецназовцы высадились у нас в тылу с оружием, гранатометами. У нас были первые жертвы. Тогда и стало понятно: война не где-то там – она уже здесь. Просто в то время она по-другому выглядела: какие-то "зеленые человечки" воюют.

– Что происходило в тот день, когда вы отказались сдаваться в плен?

– Я помню этот день. Наш командир пошел к руководству, вернулся и сказал: "готовимся, ребята, завтра сдаемся в плен". Уже в тот день начали вывозить раненых – отдельно, колонной, а потом сказали: "завтра наша очередь".

Утром, как только солнце взошло, мы разобрали и испортили все наше оружие, всю технику. Но потом я смотрел, как половина техники завелась… Возможно, с трудом, но "орки" смогли завести половину техники. Мы даже не успели ее сжечь.

В полиэтиленовые мешки сложили тела наших погибших побратимов – подписали, сделали маркировку. После нашей сдачи в плен должны были прийти гуманитарные миссии, разминировать завод и забрать тела, чтобы потом передать их родителям уже на подконтрольной территории. И я пошел помогать. Для многих психологически это было очень тяжело, потому что это тела наших ребят. А я... не то чтобы привык, но раз уж принял свою смерть, то к чужой относился проще. Потом написал записку: "В моей смерти никого не вините. До свидания". Потом выдернул чеку у пары гранат – чтобы все слышали, что здесь что-то взорвалось, и думали, что я погиб. И все. После этого первая группа собралась по списку и потихоньку двинулась пешком по дороге... Я смотрел на все это и думал: ну вот, первые ушли... А после этого – люк.

– Сколько вы просидели в канализационном люке на "Азовстали"?

– Вообще я сначала планировал, как говорится, два-три дня. Думал: на несколько дней они зайдут, проверят завод, полетают на коптерах, побегают с собаками – и все. Где-то на три дня воды и еды должно было хватить.

Взял с собой стульчик. И только он туда и помещался. Чтобы вы понимали, это по размеру колодец. Я думал, что продержусь три дня, а получилось больше трех недель – три с половиной. Иногда я вылезал, смотрел, что происходит. Над заводом летал их беспилотник – неделю, вторую... На третьей неделе "Орлан" летать перестал. А я каждый звук слышал: как ветер качает кусок металла, как скрипит шифер… Это знаете, была целая симфония.

Через три недели я уже мог передвигаться по территории. Нашел все, что оставили наши – немного еды, немного вещей. Потом начал осматривать периметр, чтобы понять, куда выходить. Вижу – там стоят, там стоят. Единственное, чего не вижу – есть ли патруль за шлаковой горой (так называемая шлаковая гора в Мариуполе – это огромный техногенный отвал металлургического шлака комбината "Азовсталь", который спускается в Азовское море. До войны отвал был одновременно местной достопримечательностью и источником экологического загрязнения: он контаминировал прибрежную зону и весь город из-за пыли. – Прим.РС).

Я думал так: "обплыву – посмотрю. Выйду в море, а потом вдоль берега проплыву, вдоль шлаковой горы. Если там никого нет – причалю, и там уже буду в тылу". Такой у меня был план. Проверил температуру воды: у берега был заливчик, и там вода была теплая. Это было начало июня. Потом я накачал камеру – это была обычная камера от грузовика.

– Помните ли вы дату, когда решили покинуть свое укрытие?

– Это было, кажется, 6 июня. Когда я отплыл от берега – там вода была прохладнее и меня начало уносить – услышал автоматную очередь в воду. Я подумал, что на шлаковой горе все-таки был патруль, которого я не заметил. Я не знал, что находится за горой. Подумал, что, может меня увидели в тепловизор. И я решил плыть назад, потому что точно застрелят в воде, и тогда – до свидания. Когда я доплыл, то ждал, что подойдет патруль. Было около трех ночи. Сижу, а его все нет и нет. Я переодеться успел. А потом плюнул – не идете, значит, не надо. Все это время я обдумывал, что это было? Они могли стрелять в сторону воды, а звук по поверхности расходится так, что кажется, будто рядом, а на самом деле это значительно дальше. Накрутил себя, что они меня увидели. А раз не увидели, то я могу выйти – уже не по воде, а по периметру завода.

Приготовился, и уже на следующий день пошел пешком. Выхожу – а надо мной летает звезда и мерцает. Я думаю: "блин, опять этот беспилотник". Прячусь в собачью… ну, реально в собачью будку. Крышку от нее – на себя, свернулся калачиком. Замаскировался, как мог. Сижу: час, второй, уже четвертый. А звездочка все мерцает и мерцает. Тогда я понял, что это из-за моего психологического состояния… Когда начался рассвет, я понял, что это просто была звезда. Встал – и пошел в город. Выхожу – город сгорел дотла, в руинах. В первом же гараже – куча мусора, все навалено. Я спрятался, при себе – нож, пистолет, гранаты, такой минимальный наборчик.

Когда я увидел людей, которые ходили по гаражам, то думал, что сейчас будет контакт... оказалось, местные ищут что-нибудь поесть, что можно домой притащить. Познакомились, они меня двумя-тремя картошками накормили. Я спросил об обстановке в городе – они рассказали, где блокпосты, где что стоит, что уже свободно и люди по городу передвигаются. Показали, где нужно пройти фильтрацию, чтобы получить талончик – и тогда можно спокойно ходить по городу.

– Вы проходили фильтрацию?

– Нет, я не проходил фильтрацию, но я нарисовал себе такой талончик. Надо хорошо учиться в школе – и это когда-нибудь вам пригодится.

– Этот нарисованный талончик вам пригодился?

– Да, пригодился.

– И вам поверили?

– Когда у тебя есть талончик – ты чувствуешь себя более раскованно. А если его нет – это видно.

– Сколько времени вы провели в Мариуполе и чем занимались?

– В Мариуполе я провел буквально несколько дней. После этого связался со своей знакомой – рассказал ей свою историю, что я – не военный, что мне нужна помощь. Она согласилась и меня вывезла. Валентина Заярная – очень отзывчивая женщина, которая готова была помогать любому, чтобы спасти жизнь или здоровье этого человека. Чтобы ее уберечь, я решил: "чем меньше знаешь – тем лучше спишь. Я – не военный". Я придумал историю, что давно уволился в запас, имел несколько квартир в Мариуполе, остался здесь, а уехать не могу: документы сгорели, машины нет, есть нечего... Ну и я так, по-доброму: "Можно у вас немного пожить?". Думал, что это "немного" будет действительно немного.

– Как вы с ней связались?

– У меня был телефон с российской сим-картой. Это был телефон российского военного, которого мы взяли в плен. Когда нужно было проходить блокпосты, у меня был вполне себе правильный телефон: российский номер, куча фотографий с территории России, связи, контакты – идеально.

– Валентина Заярная вас забрала?

– Да. Она до сих пор находится в плену, и неизвестно, когда вернется. Я знал Валентину еще до этого, поэтому обратился именно к ней. Она согласилась, чтобы я немного пожил у нее. Но это "немного" затянулось более чем на год.

Бэкграундер

Валентина Заярная – жительница оккупированной Амвросиевки Донецкой области, учительница английского языка. В 2023 году ее задержали российские силовики по делу, связанному с пограничником Денисом Сторожуком. 16 декабря 2025 года российский суд приговорил 65-летнюю учительницу к 12 годам лишения свободы, признав виновной в участии в террористической организации, покушении на хранение взрывчатых веществ и подготовке теракта. Свою вину она отрицала.

– Были ли у вас мысли каким-то образом убежать на неоккупированную территорию?

– Да, конечно, куча таких мыслей была. Когда я общался с нашими – это было лето 2022-го – спрашивал: как мне выйти, что делать. Общался с ребятами из разведки, которые работали в тылу врага. Они говорили: "Нет, ты уже там не пройдешь, уже сложно". Но потом контрнаступления – Харьковщина, Херсонщина – и я подумал: круто, наши начинают двигаться, значит, надо готовиться и здесь.

Тогда в России еще не было столько мобилизованных, я видел, сколько у них подразделений – не так уж много, фактически тылы были пусты. Если наши пробьют первую линию, второй и третьей здесь часто просто нет. То есть зачем мне куда-то идти, если можно подождать здесь? Вот я и готовился к этому.

– Вы сейчас находитесь в свободном, относительно мирном Киеве, долгое время вы жили в оккупации. Что вы там увидели?

– Люди настолько напуганы, что даже своей тени боятся. Это совсем другие люди. Они не только боятся говорить – они боятся думать. В таких условиях отключается способность трезво оценивать обстановку и делать собственные выводы. Поэтому им остается молчать и кивать головой. Здесь, в Киеве, этого нет – здесь люди думают и живут.

– Как вы проводили будни – целый год в оккупации?

– Основную часть дня я уделял тренировкам, чтобы поддерживать выносливость и силу. Плюс постоянно отслеживал новости – что происходит в Украине, на оккупированных территориях и в России.

Была также работа: отслеживал движения – кто ездит, куда, сколько. Если шел ночной поезд – считал вагоны, смотрел, в каком направлении.

– В чем именно заключалась ваша деятельность?

– Их подразделения расквартированы по деревням, в посадках. Приехали – стоят, ждут, что скажут. Большинство пьют, кто-то на рыбалку ходит. Они не следят за периметром, не следят за техникой. А кто ее в поле возьмет? Я знал, как горит трава, – уже как-то пробовал. Подошел – никого нет, САУ стоит в поле, чирк – и все. Для этого, кроме зажигалки, почти ничего и не нужно.

– Я так понимаю, вы пытались легализоваться сразу с двух сторон – получить какие-то документы на оккупированной территории и параллельно поддерживали связь с украинскими военными, которые должны были прислать вам паспорт. Что пошло не так? Когда вас задержали?

– Меня задержали, когда должна была прийти посылка с паспортом и тем, что мне было нужно для реализации планов по помощи нашему контрнаступлению. Когда она пришла в город, я схитрил и попросил Валентину Заярную, чтобы она ее забрала – потому что если она сама не знает, что в посылке, то к ней претензий не будет.

Но за этой посылкой уже наблюдали сотрудники ФСБ. Она поехала, и мы говорили по мобильному, я говорил, куда идти. Слышу, что она заходит – и начинается: ой-ой-ай. Я понимаю: ее задержали. Думаю: может, отпустят.

Я сказал ее сыну Косте, мол, я пойду погуляю, если вечером все будет ок, то завяжи белый пакет на ручке двери, чтобы я понял, что все в порядке. Я отошел на несколько домов через соседний двор – там был заброшенный сарай. У меня был бинокль, одежда, снаряжение – я знал, что могут прийти.

Я наблюдал, как она приезжает вместе с ФСБ-шниками. Заходят в дом – засада на меня уже готова. Но они выходят и уезжают. Думал, может это кто-то другой. Я без связи, смотрю на дверь – а там беленький пакет. Думаю, может, все-таки пронесло. Уже ночь, я подкрадываюсь, заглядываю в окно – а с той стороны уже группа, которая должна была меня задержать. Смотрю: нет, не показалось, это они.

И все, иду на "запасной аэродром", заброшенное здание – отсиживаюсь там. На следующий день выхожу в город – вижу свою фотку на магазине. Черно-белую, с номером горячей линии ФСБ. Понимаю, что отсюда надо уходить. Смотрю: куча патрулей по городу. Ого, понеслось! Количество блокпостов сразу возросло.

– И все это из-за вас?

– Да! Меня все ищут. Думаю: ладно, надо немного отдохнуть. Живу неделю в заброшенном здании, вижу, что ситуация не меняется, патрули стоят. Пора уходить. Я планировал пешком дойти из Амвросиевки до Крыма, а оттуда уже продолжить путь – лето будет, теплее. Возможно, даже через реку Днепр переплыву. Выхожу, обхожу блокпосты и дохожу до фермы. Дожди, в полях не очень комфортно жить, но надо как-то восстановить силы.

– Кому вы позвонили? С кем связались?

– Это был отец моей знакомой. У них я остановился. Через день-два, думаю, дожди, по прогнозу, закончатся – и я пойду дальше. Но где-то в обед – бах, выносят дверь.

– А вы в квартире были?

– Да. Открываю дверь – удар прикладом автомата. Группа захвата, задержание, мешок на голову, вытаскивают. Везут куда-то в подвальное помещение. Тех, кто меня искал – человек двадцать-тридцать. Каждый хочет меня ударить, потому что я для них добыча. Меня душат, я теряю сознание. Потом находят фото мужчины – того, от которого я должен был получить документы (на оккупированной части территории Украины – Прим.РС), чтобы легализоваться. На тот момент он имел доступ к нужным сотрудникам, которые могли задним числом или без особой проверки поставить необходимые отметки о длительном проживании на этой территории.

– Это Ярослав Аника?

– Да. Это "депутат" "ДНР" (в Украине "ДНР" признана террористической группировкой – Прим.РС). Ранее он был украинским военным, в 2014 году перешел на сторону врага. Но, учитывая, что он был не против зарабатывать на войне, со временем он стал источником информации, через который можно было получить эксклюзивные данные о внутренней ситуации в их армии и устройстве "ДНР". Этим старым знакомством я и хотел воспользоваться.

И российские силовики говорят: "Это "депутат", ты хотел его взорвать!". Для них история со взрывом нефтебазы – неинтересна. А вот "взорвать депутата" – звучит лучше. Я видел, что им нужно, и со всем согласился. Подписал какие-то бумаги – чтобы только избиения и ток немного прекратились.

Через несколько дней – где-то 8 апреля – меня переводят в ИВС (изолятор временного содержания – Прим.РС). Вместе с Заярной. Ее тоже присоединили ко мне: мол, мы – одна диверсионная группа, которая планировала покушение на "депутата".

– Как вы ей объяснили то, что произошло?

– Сначала контакт был минимальным. Они говорят: "Смотри, ты все равно подпишешь и скажешь то, что нам нужно. Эта история находится под контролем очень высокого руководства, и им нужно отчитаться, что они все сделали". Я это тоже понимаю, и они пойдут на все, чтобы хорошо отчитаться – как принято в этом государстве. Знаете, как в анекдоте – где подписать? И все.

Так Заярная стала фигурантом этого дела, хотя на самом деле к истории она имела отношение только в том смысле, что позволила мне пожить у себя и поехала за почтовой посылкой, которую я ее попросил забрать.

65-летнюю учительницу Валентину Заярную российский суд признал виновной в участии в террористической организации, покушении на хранение взрывчатки и подготовке теракта

– А как для себя вы объясняете то, что произошло? Вы были вынуждены действовать так и, получается, непреднамеренно подставили ее. Вы как-то это обсуждали с ней, была ли такая возможность?

– Нет, я с ней этого не обсуждал, я не считал, что я ее подставляю. Сейчас я понимаю, что она отбывает наказание только потому, что я попался на ее пути. Если бы я мог что-то изменить – конечно, изменил бы. Сожалею ли я? Да, сожалею. Но все, что я мог сделать, чтобы ей помочь – сделал: рассказал эту историю публично, чтобы все понимали, что она не имела никакого отношения к каким-либо шпионским действиям.

– Когда вас задержали, то пытали, и вы говорили, что все показания дали под давлением. А она?

– То, что я знаю, – так это что ее избили в первый день задержания. Ей угрожали до такой степени, что она даже хотела принять кучу таблеток, чтобы покончить с собой, чтобы не терпеть всего этого. Позже она, как бы смирившись, надеялась, что сможет доказать правду российскому "правосудию" – что она не имеет к этому никакого отношения. Но там, к сожалению, все решается сверху, а указание такое: кто хоть как-то связан с украинскими военными, должен быть наказан.

– Вас отпустили, а ее до сих пор удерживают в заключении. С какой целью? Как вы это объясняете?

– Во-первых, им нужно показать, что они не проели те средства, которые на них выделяются, что они якобы хорошо работают и успешно ловят "шпионов" и "диверсантов". А когда меня обменяли, то эту историю нужно было хоть как-то "логично" завершить. И ничего другого им не оставалось, как повесить все дело на одну Заярную.

– Если ее обменяют, вы бы хотели с ней встретиться?

– Да, конечно. Если я узнаю об этом заранее, то буду одним из первых, кто встретит ее здесь. А потом помогу ей найти себя уже здесь, потому что это отдельный путь, который я сам прошел.

– Российские пропагандисты сняли о вас фильм и назвали "одним из лучших шпионов Зеленского". На кадрах ФСБ-шники говорят даже, что восхищаются вами как военным, как вы все это придумали и реализовали. А вы чувствовали это "восхищение"?

– Первый раз, когда меня задержали, каждый, кто приходил, хотел хоть немного, как говорится, "подержать меня в руках" (ударить – Прим.РС). Я видел, что их было действительно много. Потом слышал краем уха, что они задействовали около двух рот солдат, которые окружили весь район. Когда они меня допрашивали: "Как ты смог оттуда выйти?", "Как туда дошел?", я это объяснял. А они не могли поверить, что такое возможно, что можно так долго играть эту роль: что я бедный-несчастный, что мне нужна помощь, что я – вообще не военный. Им это трудно было представить. Они и сами говорили: "Ого, ничего себе".

– А вам целый год играть эту роль было комфортно?

– Это было тяжело. Постоянный контроль, постоянно нужно было думать, чтобы не сказать ничего лишнего.

– Как они снимали этот фильм?

– Это были видео, частично снятые во время допросов. Основной сюжет они сняли уже на заводе "Азовсталь". Провели там свои оперативные действия и сняли необходимые кадры.

– Вам диктовали, что говорить, или вы понимали, что от вас хотят?

– Не скажу, что все, но отдельные вопросы были конкретно прописаны. Например: "Как вы относитесь к командованию?", "Вы считаете, что вас в Мариуполе бросили, предали?", "Как относитесь к "азовцам" – они забирали у вас последнюю еду?". По таким вопросам говорили прямо: "Только так должен ответить". Вправо-влево – нет. Иначе либо переснимаем, либо "напомним", как тебя держали в подвале – и ты точно скажешь так, как нам нужно. На такие вопросы я отвечал под их дудку...

– Вас пытали в заключении?

– Ну, самое яркое – когда меня задержали. Это были избиения, ток, удушение. Я помню, как терял сознание. Когда меня привезли в СИЗО – как преступника, а не как военнопленного – меня спросили: "Откуда ты?". Говорю: "Донецкий". "А кто ты?" – "Пограничник". "А за что тебя?". "Да, – говорю, – хранил дома взрывчатку". Они: "А, понятно". А потом они поняли, кто я, что я: "Ты нас обманул!". Снова в приемку.

Если я "российский военный преступник", как они сначала считали, то это другие условия: у тебя могут быть вещи, не нужно стоять в этих позах, можешь курить, разговаривать, общаться с теми, кто отбывает наказание, и даже с теми, кто тебя "охраняет". А если ты "укроп" – то это совсем другие условия. Это раздевание догола, избиение. После этого я около двух месяцев не мог спать на боку или на животе, потому что все было перебито. Я думал, что были сломаны ребра. Это куча гематом, все опухшее. Это был, конечно, шок.

– Вы были сначала в донецком СИЗО, потом в ростовском? Еще где-то были?

– В ростовском первом, в пятом СИЗО, да. А потом уже во время этапа был Брянск. А перед самым обменом наша крайняя локация была у границы с Беларусью – в Новозыбкове.

– В донецком СИЗО было легче, чем в российских тюрьмах?

– Наоборот. В донецком СИЗО было тяжелее всего. Худшие условия были именно там. Это и так места, которые обделены финансированием со стороны России… Работники, которые там остались… я не говорю обо всех, есть нормальные люди, но их очень мало. Все остальные – это какие-то "обиженки" на украинскую власть. И всю злость, которая в них накопилась, они выливают на тех, кто содержится с нашей стороны.

Меня этапировали вместе с военным, морским пехотинцем, который служил срочником на затонувшем крейсере "Москва". После штурма Авдеевки он отказался выполнять дальнейшие приказы, за что попал под следствие и содержался уже в ростовском СИЗО. Я слушал его историю и понимал, что среди них тоже есть люди, конечно, но их настолько мало, что на общем фоне это – капля в море.

– Когда вы узнали, что вас собираются обменять?

– Об этом можно было только догадываться. А точно я узнал, когда увидел, что садимся в автобус. Меня обменяли 13 сентября.

– Из-за вашего отказа выполнить приказ и сдаться в плен против вас возбуждено дело.

– Дело открыли еще в 2022-м, после того, как я не сдался в плен.

– Это называется "дезертирство", так ведь?

– Да, это статья 408 – дезертирство. Грубо говоря, меня считают дезертировавшим из плена. Дело не закрывают, потому что следствие ведет Государственное бюро расследований Украины (ГБР). У них огромное количество дел. Никаких следственных действий практически не было. Единственный допрос – в октябре прошлого года, если я не ошибаюсь. После этого – абсолютная тишина. И это настолько... иногда смешно, потому что на многих из тех, кто вернулся из плена, тоже завели дела в ГБР за дезертирство – с подачи руководства пограничной службы. Эти дела до сих пор не закрыты, а некоторые ребята служат дальше.

– Как наличие этого дела влияет на вашу жизнь сейчас?

– Во-первых, я не на службе. Мои банковские счета заморожены. Я не могу устроиться на работу, потому что для этого нужно быть на учете в территориальном центре комплектования (так в Украине называются центры, осуществляющие мобилизацию – Прим.РС). А в ТЦК меня не берут на учет, потому что я не снят со службы в части – а в части не могут снять, потому что продолжается следствие. То есть получается замкнутый круг. Единственное, что я могу, – искать временные заработки. Я не имею доступа к государственным программам отдыха и реабилитации военных.

Ответ Госпогранслужбы

В Государственной пограничной службе Украины, куда Радио Свобода обратилось за комментарием, подтвердили, что в мае 2022 года в отношении подполковника Дениса Сторожука было начато уголовное производство по статье о дезертирстве. В ведомстве отметили, что не влияли на расследование. В то же время в ГБР сообщили, что информацию по делу можно разглашать только с разрешения следователя или прокурора.

– Вы хотели вернуться на военную службу?

– Конечно. Мое дело еще не окончено. Я считаю, раз я выжил в таких условиях, был освобожден и вернулся, то значит я еще должен успеть сделать то, что не успел.

– Что вы имеете в виду?

– Нам надо выиграть войну. Хотя бы так. А остальное приложится.

Установите Мобильное приложение Радио Свобода

Установить

Читайте Свободу в Телеграме

Войти

Подпишитесь на Свободу в Google новостях

Подписаться