Художница и музыкант Саша Скочиленко в 2022 году была обвинена в том, что разместила в петербургском супермаркете пять ценников с антивоенными текстами. Команда следователей, экспертов и прокуроров на протяжении двух лет в 17 томах дела доказывала, что пять бумажек – серьезная угроза национальной безопасности и проявление вражды к российской армии. Саша была приговорена к 7 годам лишения свободы по "закону о фейках", а в августе 2024 года ее вместе с другими политзаключенными освободили по обмену.
Саша живет в Германии. В 2025 году она выпустила автобиографическую книгу "Мой тюремный трип", а теперь работает над циклом графических новелл "Книга о репрессиях". Первый том "Арест" уже вышел, и это тоже автобиография, но в другом жанре, а одним из ее главных антигероев можно назвать посттравматическое стрессовое расстройство.
О ПТСР и о своем комиксе Саша Скочиленко рассказала в программе "Культурный дневник".
– В книге "Мой тюремный трип" вы рассказали историю ареста и заключения. Сейчас представляете ту же историю по-другому. Что добавляет жанр комикса, что он меняет? И что вообще рисунок делает с жизнью?
– Изначально я хотела нарисовать комикс. История с текстом и биографией вышла потому, что был на это запрос. А если есть запрос, то почему бы и нет?
Я хотела запечатлеть лица всех этих людей
А история с комиксом для меня очень личный челлендж, который я себе задала, когда попала в ИВС еще до суда. Как только у меня появились ручки и появилось где рисовать, я начала зарисовывать комикс. Я хотела запечатлеть лица всех этих людей.
Грустно, конечно, что сейчас что-то из этого размылось в памяти и они превратились в серых одноликих силовиков.
Вообще я обычно и рисую комиксы. И меня узнали как автора, когда я в 2014 году нарисовала свой комикс о депрессии.
Мне уже тогда стало ясно, что есть какие-то вещи, которые проще объяснить в комиксе, в столкновении картинки и текста.
Рассказать о том, что там внутри, в застенках, в этом закрытом мире, который очень боится того, что его покажут
Например, нужно показать пространство, как оно выглядит, насколько оно маленькое. Для этого приходится использовать очень много слов. Или как в "Божественной комедии" в одном круге ада Данте видит титанов и описывает, какие они огромные. А потом, когда он добирается до центра и видит Люцифера, он говорит, что нога Люцифера была как столько-то этих титанов. То есть ты сразу представляешь масштаб. Но это надо быть Данте. Мне проще показать картинку.
Нужно огромное предложение, огромный набоковский абзац, чтобы передать ощущение от предмета, ощущение от цвета. А в комиксе можно показать простую картинку, даже, может быть, какие-то стрелочки: тут висела камера, например, чтобы рассказать о том, что там внутри, в застенках, в этом закрытом мире, который очень боится того, что его покажут.
Короче, я за комикс в таких вещах.
Я знаю очень удачные примеры такого рода графических романов на исторические темы. Это "Маус" и "Персеполис". Я ни в коем случае не претендую, что моя графическая новелла будет столь же великой. Просто это жанр, на который я ориентировалась.
– Вы говорили, что у вас в тюрьме изменился стиль рисунка. В чем перемена?
– Очень надеюсь, что я пришла обратно к своему стилю рисунка: по крайней мере, в этой графической новелле. Потому что в тюрьме я уже под конец начала рисовать не так, как хочу, не так, как у меня это из души идет, а так, как бы людям больше понравилось. Более стандартные композиции, более четкие линии и так далее.
Когда я вышла из тюрьмы, мне пришлось заново учиться свободе и непосредственности линии и композиции
Чем проработаннее рисунок, тем, конечно, он приятнее, конвенциональнее, его проще воспринимать. И для меня в тюрьме это было средство выживания. Мне было необходимо, чтобы обо мне знали, чтобы мои картинки смотрели, чтобы их покупали на благотворительных аукционах. И когда я вышла из тюрьмы, мне пришлось заново учиться свободе и непосредственности линии и композиции. Но в некоторых местах, действительно, я очень пыталась это все детализировано сделать.
И, конечно, рука у меня стала тверже с 14-го года. Сейчас я сильные нейролептики не принимаю, поэтому тремора у меня нет. Короче, это был большой челлендж для меня.
Я хотела, чтобы это было как ощущение, как впечатление, немного похоже на пятна Роршаха. Я вот в таком стиле рисую. Так что надеюсь, что не пропало это. Я уже видела нелестные комментарии по поводу композиции рисунка и поняла: да, все хорошо. Потому что в конечном итоге это очень мощное средство. Нарисовать историю своей травмы, большой при ПТСР, как бы вспомнив каждый момент, прокрутив в голове все ощущения, – это человеку может помочь. И не важно, как ты рисуешь. Можно просто палка-палка-огуречик или как гениальная Линор Горалик сделать. И это очень поможет.
Для меня тема ментального здоровья всегда первостепенная. Я ее всегда поднимаю. И сейчас я могу рассказать людям о ПТСР, о том, как его переживаю я, о том, насколько это отличается от того, что часто показывают в фильмах, например.
Может быть, кто-то узнает в этом себя и подумает: нужно к психотерапевту сходить, потому что это очень агрессивное заболевание. И многие люди его получили за эти годы. Но оно очень хорошо поддается лечению. Короче, всем рекомендую, всех вдохновляю рисовать книгу о том страшном, что вы пережили.
Хотя бы короткий комикс – это помогает.
– Вы рассказываете в этом комиксе, что с ПТСР жизнь течет одновременно в двух реальностях. Как это выглядит?
– Это как раз то, о чем я сейчас говорила. Я была удивлена, что это оказалось не совсем похоже на то, как изображают состояние человеческой психики в культуре. Я была к этому подготовлена, я много об этом читала, и все это стало со мной происходить. Хорошо, что я знала, что это панические атаки, я знаю, что надо дышать, надо остановиться.
Меня в кафе угостили очень вкусной едой, и на секунду я вижу вместо этого тюремную баланду в миске
Но то, что меня повергло в шок, это то, что человек вдруг останавливается и видит в голове длинное кино. У каждого это по-разному. У меня просто короткая картинка. Это не галлюцинация, ты не видишь это вместо вещей, которые есть. Это как 25-й кадр, который как будто даже короче. Но тебе же нужно присутствовать прямо здесь и сейчас, принимать какие-то решения, совершать какой-то выбор, а ты при этом где-то еще в другом месте. Ну вот банальный пример: я ем там, меня в кафе угостили очень вкусной едой, и на секунду я вижу вместо этого тюремную баланду в миске.
Мой психотерапевт сказал: хорошо, если это картинка. Иногда это просто приходит в виде нестерпимого ощущения. Поэтому я хотела в этой книге отойти от стандартной репрезентации ПТСР.
– Ваш первый комикс был посвящён депрессии. Депрессия и ПТСР – совершенно разные состояния или есть какие-то пересечения?
– Конечно, это очень разные состояния, но одно может идти рука об руку с другим.
Пришлось примириться с тем, что иногда приходится двигаться меньше, больше себя щадить, меньше брать работы на себя. Я принимаю медикаменты, хожу на терапию, делаю много профилактических вещей. Я умею отделять депрессивное состояние от ПТСР. Но это ни с чем не перепутаешь, это просто очень много того, что тебе мешает. И это не потому, что видишь какие-то картинки, которые тебя пугают.
Ты проживаешь тонну стресса. Каждый день сдаешь экзамен
Посттравматическое стрессовое расстройство – это значит, что за день ты проживаешь тонну стресса. Каждый день сдаешь экзамен. Например, из-за того, что я сидела в маленькой камере два с половиной года, недостаточно было кислорода моему организму, под конец уже синели губы – гипоксия такая. И сейчас я выходила из помещения каждые 15 минут на улицу и заходила обратно, просто чтобы доказать себе, что я это могу.
Ты вздрагиваешь при каких-то резких звуках. Идешь в толпе на вокзале и на долю секунды вместо мужика, который идет куда-нибудь, видишь человека в балаклаве. Или в самолете рядом вдруг видишь на долю секунды человека в балаклаве. Или просто теряешься где-то абсолютно дезориентированная, потому что вокруг столько шума.
Мой мозг два с половиной года находился в огромном напряжении, считывал все сигналы вокруг, потому что что-то могло нести угрозу для меня. И нужно было действовать, нужно было сразу понять, а что мне делать? Где мне проявить силу, а где проявить дипломатию? Поэтому сейчас, когда мозг продолжает находиться в состоянии постоянного напряжения, ты просто устаешь.
А самое стремное – это, конечно, кошмары. Я не знала, что можно видеть кошмары в течение двух с половиной лет. Когда я попала в тюрьму, мне начали сниться кошмары каждую ночь. И до сих пор они мне снятся. Я уже привыкла, в принципе они уже не такие яркие и жесткие. У меня большой прогресс, мне становится легче.
Это агрессивное расстройство. И от него ты очень устаешь.
У меня с девятнадцати лет не было мыслей о смерти. Потому что я тогда выбралась: всё, хочу жить. Но тут в первый раз такое было – после тюрьмы, спустя полгода. Мне не хотелось жить, потому что я очень устала, устала от этого стресса бесконечного и днём, и ночью. Но, слава богу, этот самый острый момент прошёл, мне становится легче.
Есть другое расстройство, которое называется комплексным посттравматическим расстройством. И оно не очень похоже на ПТСР. У меня оно тоже, потому что я пережила насилие в детстве. Но это сложнее, потому что часто человек может даже не помнить, что его травмировало. Просто жить в этом состоянии и не знать, что можно иначе.
Но если ты пытаешься что-то сделать, то реально станет легче. Я ощутила на себе, что это поддаётся лечению.
Прошло всего полтора года, и я чувствую, что у меня уже намного больше сил, мне намного лучше. Ещё впереди несколько томов книги. И сейчас я с оптимизмом смотрю в будущее – относительно своей личной истории.
Первый том "Книги о репрессиях" можно скачать бесплатно вот здесь или здесь.
