Новый год — это не только время надежд и подведения итогов. Это единственный праздник, посвященный, если вдуматься, самому ходу времени и ничему больше. В отличие от религиозных, государственных, мемориальных и семейных праздников и годовщин, это время задуматься о времени. Не о событиях, не о символах, не о персональных датах, но о самой природе времени — его цикличности, скоротечности и переходности, а еще — о его наполненности, смысле и неумолимости, т. е. обо всем том, что превращает время в историю. И это социальное, а значит — политизированное время возвращает нас к исходному смыслу политики, которую Бисмарк столь лаконично определил как "искусство возможного".
Как любая удачная метафора, эта предельно, до буквальности, точна. Поскольку политик должен сам определять, что именно возможно в предложенных обстоятельствах места и времени, его роль сродни роли художника. Ведь в основании политики, как и искусства, лежит чувство меры, которое уж никак не менее важно в политике, чем харизма, или в искусстве — талант. Именно мера, т. е. внутреннее понимание и ощущение правильной взвеси, границ и степени отделяет искусство от китча. И хотя в искусстве это чувство подобно внутреннему камертону и потому практически не подлежит артикуляции, а в политике эти границы и степени можно просчитать, итог деятельности как художника, так и политика, проявляет себя в результате. Искусство возможного есть искусство адекватного и целесообразного действия. Оно может быть сколько угодно революционным и радикальным, но, если оно приводит к результатам, прямо противоположным поставленным целям, впору говорить о провале.
В отличие от художника, который "пораженья от победы сам не должен отличать", политик, который не в состоянии понять, что его действия контрпродуктивны и ведут к провалу тех политических сил, которые он представляет, несостоятелен. Но великих политиков, как и великих художников, всегда единицы, и доминируют в современном мире, увы, не они. Сами же политические силы, которые не осознают несвоевременности и потому политической неадекватности поставленных ими целей, должны либо их пересмотреть, либо смириться с ролью аутсайдера. Поражение/провал в искусстве всегда индивидуальны. Поражение/провал в политике всегда коллективны. Последнее обстоятельство связано с политической субъектностью огромных масс населения. Вследствие демократизации, которую принесло Новое время, еще вчера находившиеся на периферии политической жизни массы людей превратились в творцов собственной жизни. Никакие великие идеологии не смогли бы произвести Холокоста, ГУЛАГа, Культурной революции и Большого скачка. Они стали возможны потому лишь, что за ними пошли массы людей, которым некуда стало идти после начала распада религиозной картины мира.
Произошло не отделение церкви от государства, а превращение государства в церковь
Отцы Нового времени — просветители, и их внуки марксисты потому столь агрессивно-негативно относились к традиционной религии, что стремились заменить ее новой религией — культом прогресса. Их прогрессизм впитал в себя христианский этос, превратив утопизм в нескончаемый сладкий кошмар современности. Подобно сахару, он одновременно желанен и смертоносен. Если раньше для надежды, спасения и образа лучшего будущего существовала церковь, то теперь, когда не стало ни царства кесаря, ни царства божьего, и народы сами превратились в субъекты политического действия и источник политической легитимности, на смену религии пришел густо замешанный на политике утопизм. Произошло не отделение церкви от государства, а превращение государства в церковь.
Политический утопизм превратился в мотор современного мира. Мотор этот похож на Тянитолкая: прогрессизм толкает вперед, в новые либеральные кущи; консерватизм тянет назад, в "милую египетскую тьму". До тех пор, пока эти разнонаправленные силы находятся в рамках возможного (т. е. в рамках реальности), политика обеспечивает баланс обоих полюсов. Однако, периодически, подобно тому, как капитализм порождает экономические кризисы, система перегружается и погружается в политический кризис, который, если его не остудить, будет вести к радикализации сторон, вначале к культурным, потом к холодным, а затем и к горячим войнам. Прямо-таки образцовый пример этого процесса нагрева и перегрева системы дают Соединенные Штаты: вы нам Клинтона? — мы вам Буша-младшего; вы нам Буша? — мы вам Обаму; вы нам Обаму? — мы вам Трампа; вы нам Трампа? — мы вам Байдена (т. е. того же Обаму); вы нам Обаму-2? — мы вам Трампа-2; вы нам Трампа-2? — мы вам (пока) Мамдани…
Спираль саморазрушения кажется неостановимой потому, что она вырвалась из временнóго континуума. Своевременным оказывается не то, насколько общество готово к новым "вершинам социального прогресса" (как он понимается в прогрессистском лагере), не защита "традиционных ценностей" (как они понимаются консервативным большинством), но шаги по отмене завоеваний оппонентов-предшественников и разрушению созданного ими. По сути, весь политический механизм сориентирован на негативную повестку. Построить "инклюзивное общество" — значит разрушить прежние представления едва ли не обо всем — начиная с гендера и заканчивая собственной историей. "Сделать Америку снова великой" — значит разрушить настроенное леволиберальными элитами за последние десятилетия. Построить — значит разрушить… Знакомая логика. Когда страна вступает в фазу реформ и контрреформ, это грозит серьезными потрясениями, поскольку социальный запрос на адекватные политические действия остается неуслышанным и перерастает в социальную фрустрацию, накопление которой ведет к дальнейшей политической радикализации. Этот деструктивный потенциал нарастает внутри общества, превращаясь в автоиммунную болезнь, которая в состоянии разрушить весь социальный организм.
В этом саморазрушительном марафоне, который стал самым серьезным испытанием для западной демократии за последние 80 лет и грозит потерями многих исторических прогрессивных завоеваний (от гендерной и расовой толерантности до права на аборты), кто-то должен остановиться первым. Не будем обманывать себя рассуждениями о том, что непонятно, где здесь курица и где яйцо. Есть немало причин, почему остановиться и одуматься должны прогрессисты.
Политический спектр не может бесконечно сдвигаться влево
Во-первых, потому, что именно они являются источником политической турбулентности, поскольку силы реакции есть силы, действие которых является в прямом смысле слова ре-акцией, т. е. противодействием леволиберальной прогрессистской повестке, продвигаемой последние восемьдесят лет, и в особенности интенсивно в последние три с половиной десятилетия. Политический спектр не может бесконечно сдвигаться влево. А происходило после войны именно это. Мне могут возразить, что "правые" (республиканцы, тори, христианские демократы и т. д.) в послевоенной истории США, Великобритании, Германии, Италии или Франции были у власти дольше, чем "левые" (демократы, социалисты, лейбористы, социал-демократы). Но это лишь институциональный аспект дела. В действительности же взгляды не то, что левых, но даже правых политиков в течение послевоенной эпохи сильно и неуклонно сдвигались именно влево. В результате то, что сегодня называют "ультраправыми взглядами", еще полвека назад было мейнстримом, а то, что сегодня стало мейнстримом, тогда же было "левым экстремизмом". Те, кто в прошлом считались левыми политиками, сегодня были бы объявлены правыми радикалами. Да, Трумэн, Кеннеди и Обама принадлежали к Демократической партии США, но взгляды Обамы по целому ряду вопросов были куда левее взглядов Кеннеди, не говоря уже о взглядах Трумэна или Джонсона. Даже в свингующие 1960-е нельзя представить себе лидером Лейбористской партии Великобритании такого политика, как Корбин, или мэром Нью-Йорка такого персонажа, как Мамдани. Да, Аденауэр и Меркель принадлежали к "правому" политическому спектру немецкой политики, но политическая философия, которую исповедовала Меркель, много левее той, что придерживался Аденауэр. То же можно сказать, например, о Шираке и де Голле. И практически обо всех ведущих политиках Запада за последние восемьдесят лет.
Во-вторых, поскольку образовательный уровень электората левых партий в целом выше уровня электората, голосующего за право-популистские силы, эти люди должны быть более склонны к пониманию сложности продвижения прогрессистской повестки в условиях массового ее неприятия широкими слоями населения, которые следует не провоцировать, но терпеливо готовить к переменам. Те, кто видит мир как сложноорганизованную систему, кто склонен к рефлексии, а не к упрощенным политическим решениям, кто лучше понимает социальную динамику, должны быть более склонны к политическим компромиссам. Пример подобного политического протрезвления и возвращения из политического небытия дважды демонстрировали, например, британские лейбористы. Первый раз, когда после многолетней неизбираемости выдвинули "New Labour" во главе с Блэром. Второй раз, когда сумели отстранить от власти леваков во главе с Корбиным, превративших партию в неизбираемую секту.
В-третьих, прогрессистские силы, выступая зачинщиками перемен, своего рода политическим авангардом, в любом обществе составляют меньшинство, поскольку большинство населения всегда предпочитает точечные перемены при сохранении статус-кво. Людей мало волнуют проблемы трансгендеров в условиях, когда они, как им кажется, теряют контроль над гендерным воспитанием собственных детей, или тонкости мультикультурных отношений на фоне очевидного роста террористической угрозы. Их можно увлечь антиизраильской риторикой, используя глубоко укорененные антисемитские стереотипы, но не следует обманывать себя демографическими фантазиями (якобы молодежь и разного рода меньшинства составляют едва ли не половину населения современных стран Запада). В действительности эти меньшинства находятся в сложных, а нередко и в конфликтных отношениях. И остаются раздробленными меньшинствами, не образуя никакого прогрессистского большинства. Консервативные силы проигрывают либо тогда, когда из рук вон плохо ведут дела (трудно найти лучше пример, чем две последние каденции тори с чехардой некомпетентных премьер-министров), либо когда им противопоставляется молодой харизматичный лидер, создающий эмоциональную волну (как в случае с Макроном), либо когда и то и другое соединяется, как в случае с Обамой: бездарное правление Буша-младшего (Ирак, мировой финансовый кризис и ураган Катрина) и Маккейн в качестве соперника.
В-четвертых, именно прогрессистские силы, будучи не в состоянии собрать под свои знамена большинство, просто не дозревшее до райских кущей, которые сулят им прогрессистские Сирены, проявляют историческое нетерпение. Точнее, даже не нетерпение, а демонстративное презрение к массовому и ясно заявленному отторжению тех или иных резонансных политических решений по продвижению прогрессистской повестки. Таким, например, как миграционная политика или гендерное воспитание в школах. Трезвое понимание степени (не)готовности общества к тем или иным прогрессивным изменениям, необходимость снятия фобий, учет социальных последствий той или иной политики — вот, что способствовало бы выдвижению менее пугающих, более продуманных и понятных большинству политических инициатив и, соответственно, политиков, менее провокационных, менее пассионарных и вызывающих социальное разделение в силу резкого их неприятия значительной частью электората. Той самой инклюзивности, к которой якобы стремятся прогрессисты.
Наконец, в-пятых, прогрессистским силам пора осознать контрпродуктивность дальнейшей политической поляризации, поскольку нынешняя спираль радикализации грозит еще большей реакцией и приходом к власти сил (многие из которых не только уже вышли на политическую авансцену, но стали политическим мейнстримом), которые в состоянии не только остановить прогресс последних десятилетий, но и повернуть его вспять. В нынешних условиях такое развитие событий представляется не только весьма вероятным, но, увы, едва ли не неизбежным. Между тем, судя по браваде и бессмысленному провоцированию массового недовольства, которое вызывают некоторые шаги прогрессистских сил, нет никаких признаков того, что они осознают эту опасность.
На каком-то перекрестке встречаются Гитлер и Тельман, и дело кончается катастрофой
Поляризация нарастает не только в обществе в целом, но и на каждом из полюсов. Процесс деления ускоряется, и метастазы начинают распространяться на здоровые ткани. Если кто-то думает, что ситуация сегодня достигла дна, пусть подумают дважды. На каждом полюсе имеется огромный люфт погружения в бездну. Те, кто каждый день твердит, что ниже Трампа падать некуда, пусть помнят, что за Трампом стоит куда более идеологически заряженный преемник Джей Ди Вэнс. А за тем стоят сторонники совершенно дремучих конспирологов типа Такера Карлсона и Марджори Грин. А еще дальше за ними — и вовсе сторонники неофашиста Ника Фуэнтеса… Те, кто сегодня клянет ультраправое правительство Израиля, пусть помнят, что оно стало возможным только благодаря настоящей обсессии израильского политикума персоной Нетаньяху, его травлей, отказом от сотрудничества и формирования центристской коалиции, что было бы прямым ответом на демократический запрос. Так что это правительство создано руками самих израильских центристов. То же и на левом фланге. Эта спираль может разворачиваться долго. Но не бесконечно. На каком-то перекрестке встречаются Гитлер и Тельман, и дело кончается катастрофой. И вопрос опять-таки лишь в том, какие еще более деструктивные силы вынесет на поверхность очередной виток противостояния, уже приобретшего все признаки холодной гражданской войны, и когда появится политик, который будет достаточно нещепетилен и сумеет правильно просчитать своевременность повестки, соответствующей образовавшейся критической массе социальной деструктивности. Именно этим, а не только своей ярой левацкой и антиизраильской риторикой, опасны политики типа Мамдани: с одной стороны, они резко опускают планку возможного (если возможен Мамдани, то почему невозможен Фуэнтес?); с другой, отторгают умеренных избирателей, мобилизуя ядерный электорат правопопулистских партий. Занимать умеренную позицию в таких условиях становится все труднее, что делает умеренную политику и умеренных политиков безнадежными аутсайдерами.
Продолжая медицинскую метафору, можно сказать, что излечение требует воздействия на сам источник производства злокачественных клеток. Речь идет об академии, формирующей политические элиты. Именно отсюда возможно начало исцеления. Сегодня — это фатально пораженная ткань. Широко распространено представление о том, что левизна в нынешней западной академии является следствием чуть ли не конститутивной левизны всякого интеллектуала. Это, конечно, явная аберрация. Широко циркулирующие в сети таблицы, демонстрирующие невероятный процент леваков в современной академической среде (по целому ряду параметров левые взгляды доминируют особенно в гуманитарных и социальных науках со значительным идеологическим перекосом в сторону прогрессизма в соотношении 9:1, что является свидетельством вопиющей деформации социальной репрезентации в современной академии), говорят не столько об обоснованности и популярности левых идей среди интеллектуалов, сколько о широком распространении интеллектуального и политического конформизма и карьеризма, о массовом стремлении встроиться и соответствовать продвигаемой сверху догме.
Важным источником этого массового полевения является сформировавшийся де-факто институт левых комиссаров, существующий практически в каждом университете на Западе. Как правило, это неприкасаемые профсоюзные активисты, которые определяют политическую повестку и создают соответствующую атмосферу в департаментах и перед которыми трепещет администрация. Раньше, когда эти люди были обычными политическими troublemakers, организаторами забастовок и политических протестов, нередко имевшими дело с полицией ("профессиональными революционерами", на советском языке), западная академия в массе своей была правоцентристской. Да, в ней всегда была сильна левая струя, но в целом доминировали трезвые, если не консервативные взгляды. Сегодня политические активисты нашли себе применение в академии. Как правило, учёные средней руки, они подвизаются главным образом в социальных и гуманитарных науках, занимаясь фактически популяризацией, раскраской и продвижением левой повестки, политической пропагандой, которую успешно несут с кафедр, защищённые "академическими свободами". Именно здесь происходит промыванием мозгов студентов. В результате заражённому невежеством и предрассудками и потому падкому на правопопулистские лозунги малообразованному электорату противостоят вовсе не лучше и более разносторонне образованные, а потому глубже понимающие сложность и разнообразие современного мира молодые люди, но оторванные от реальности, погруженные в левую догматику и исповедующие социальный утопизм "строгие юноши", радикализованные и неспособные ни к какому созидательному труду. А поскольку речь идёт о молодом поколении, встреча этих двух потоков не сулит ничего хорошего на долгую перспективу.
Может показаться, что все эти опасности к диктатурам не относятся, поскольку там нет публичной политики и поскольку эти общества и их политические устройства принадлежат иному времени. В действительности же принцип Тянитолкая универсален. Просто демократии (условно: Запад) отличаются от автократий (условно: Востока) тем, что на Западе прогрессивный толкающий вперед импульс всегда превалирует над тянущим назад консервативным. А на Востоке (включая, конечно, Россию) ровно наоборот: тянущая назад архаика всегда доминирует над всегда крайне слабыми толкающими вперед силами прогресса. В истории России это происходит регулярно. Это не глитч, а системный сбой. Непопадание в ногу со временем стало здесь хроническим, поскольку страна хочет двигаться в европейской исторической парадигме, имея политическую модель азиатского деспотизма, встроенную в самое основание ее государственности.
Что объединяет всех русских правителей как наследников Орды, начиная с Ивана III и заканчивая Путиным, так это то, что все они занимались не модернизацией страны, но приспособлением архаичной ордынской системы к модерности. В ходе этого приспособления некоторые шли несколько дальше других, но большинство стремилось сохранить статус-кво, поскольку его преобразование неизбежно ведет к распаду имперского пространства, именуемого Московией — Российской империей — Советским Союзом — Российской Федерацией… Если Россия хочет сохраниться как политический субъект, ей надлежит оставаться империей, а это значит находиться в состоянии постоянного территориального расширения, т. е. перманентной войны, мобилизации и деспотии.
Нынешняя Россия вернулась к своему нормальному состоянию. И то обстоятельство, что это выглядит вопиющей аномалией с точки зрения модерности, говорит лишь о том, что она остается неготовой к Новому времени так же, как была не готова к нему два столетия назад. Показателем степени этой неготовности стало восстание декабристов, двухсотлетие которого вызвало в эти дни немалые споры. По степени несвоевременности, политической неготовности страны и нереализуемости своих политических целей (не вполне, впрочем, ясных) с ним мало что может сравниться в русской истории. Декабристы подвели черту под эпохой дворцовых (а по сути, военных) переворотов, которые сопровождали русскую историю на протяжении всего XVIII века. Но в стране просто не оказалось субъектов для осуществления политики модерности. Вполне объяснимо, что таких субъектов не оказалось в социальных низах. Но не оказалось их и в элитах, которые спустя некоторое время с такой беспощадной точностью описал маркиз де Кюстин. Все, что могло пойти не так на пути к модерности, пошло в России не так. Декабристы интересны не идеями (они все были заимствованными на Западе, как были заимствованы все социальные идеи, которые реализовывались в России — вплоть до марксизма и либерализма в ХХ веке, поскольку западные идеи модерности невозможно привить к государству Чингисхана), но тем, что они были первыми, кто проявил интерес к реформированию политического строя. Однако не в последнюю очередь именно благодаря им, а точнее, испугу, пережитому им в момент восстания, царствование Николая I обернулось глубокой и долговременной подморозкой страны и превратилось в долгую историческую паузу, которая стоила России ее будущего.
Реформы его сына — давно перезревшие, и к тому же половинчатые — уже не могли ничего спасти — потеряны были целые поколения. Хотя, не погибни Александр II от рук народовольцев, возможно, процесс реформ углубился бы и стала бы возможна серьезная политическая модернизация, над которой он думал. Однако случилось то, что случилось. И опять фактор времени оказался решающим. На авансцену российской истории вышла "та сила, что вечно стремится к благу и вечно творит зло" — революционеры, жизнь которых несовместима с кажущейся им медлительностью исторического процесса. Их лозунг наилучшим образом сформулировал в "Левом марше" Маяковский: "Клячу истории загоним…" Но эта миссия невыполнима: история сама загонит всякого, кто вознамерился совершить над ней насилие. Именно это и случилось с Россией. И в этой несвоевременности главный ее урок миру.
Полвека назад Юрий Трифонов написал роман о народовольцах "Нетерпение", одну из самых, в сущности, антиреволюционных книг в русской литературе. Речь в ней шла о том, что как бы ни были светлы и благородны идеалы революционеров, каким бы искренним и выстраданным ни был их протест против самодержавия, какой чистой и безоглядной ни была их самоотверженность, их "победа" обернулась величайшей исторической катастрофой. Убийство царя запустило процесс контрреформ и политической реакции при двух его наследниках, который спустя три с половиной десятилетия привел к необратимой катастрофе, после которой страна уже не могла восстановиться.
Мысль Трифонова была предельно ясна: самые прекрасные идеалы, самые высокие порывы, самые чистые помыслы оборачиваются своей противоположностью, когда они несвоевременны, когда историческими акторами движет историческое нетерпение, а чувство реальности подменено желанием "загнать клячу истории". Полная историческая глухота, неспособность чувствовать время, неумение видеть основной его тренд, непонимание текущей политической реальности – увы, самая распространенная болезнь в современном политикуме. Политика — это не навязывание своей программы, какой бы прогрессивной она ни была, населению. Это и не популистское потакание массовому сознанию, обремененному невежеством, предрассудками и незрелостью. Но искусство балансирования между этими двумя полюсами. Однако в условиях "восстания масс", когда каждый капрал, каждый сын сапожника, каждый проходимец может быть вознесен к вершинам власти, и удерживать ее ценой жизней и судеб миллионов, одновременно ответственные и решительные политики практически перевелись.
Советская история – лучший пример того, как одна несвоевременность влечет за собой другую, как спираль саморазрушительного нетерпения становится все круче, кровавее и безысходнее. Большевики занимались ревизией марксизма, исходившего из неких "исторических закономерностей", которые должны были неизбежно привести к победе социализма в наиболее развитых странах. Это мы, по сути, сегодня и видим в Европе, политикум которой неуклонно левел в течение всех послевоенных десятилетий, пока леволиберальная политическая повестка не монополизировала целые сферы социальной жизни: семью и воспитание детей, гендерные отношения, академию и высшее образование, миграционную политику — все это давно и всецело находится в руках прогрессистских политических сил. В этом смысле прогнозы Маркса оказались совершенно точны. Ленинская ревизия марксизма — победа революции в слабом звене империализма – касалась именно временных аспектов левой политики. Ленин пытался теоретически обосновать революцию в России — несвоевременное как своевременное и даже "закономерное". Сталин пошел еще дальше в политической инструментализации теории, материализовав абсурдную с точки зрения марксизма идею "социализма в отдельно взятой стране". Ленинизм был ответствен за революцию, разруху, войну и коллапс экономики и государства. Сталинизм принял эстафету ленинизма и довел дело до коллективизации, массового голода, Большого террора и многомиллионного ГУЛАГа.
Реформы в России всегда перезрели и всегда недостаточны
Загнав страну в исторический цейтнот, большевики оказались заложниками собственного исторического выбора. Наследники Сталина пытались обновить фасад сталинского застенка, но проблема таких режимов в их принципиальной нереформируемости. Любая попытка реформ начинается с осыпания штукатурки, а заканчивается обрушением крыши и коллапсом перекрытий. С этим связана основная проблема российской истории: реформы в России всегда перезрели и всегда недостаточны. Здесь не бывает (исторически никогда не случалось!) своевременно и в нужных объемах проведенных реформ. Здесь все обрушается, иногда по нескольку раз в столетие, как было, например, в ХХ веке. И можно не сомневаться, что нечто подобное случится в нынешнем.
Описанная Лениным "детская болезнь левизны" в коммунизме не была, как он полагал, следствием неожиданной русской революции. Поскольку вчерашний марксизм, как и сегодняшний прогрессизм/воукизм, есть лишь очередная историческая фаза бесконечной мутации христианства в секулярную эпоху, это все тот же утопизм, периодически обостряющийся, когда он теряет берега и остается бесконтрольным. Тот прогресс, который удалось достичь Западу в течение последних восьмидесяти лет, привел западные политические элиты к другому недомоганию, описанному наследником Ленина Сталиным, — к "головокружению от успехов". Само это головокружение, конечно, не болезнь, но симптом. Симптом не детской болезни, но серьезного автоиммунного заболевания. И левизна (или точнее — прогрессизм), как и правизна (а точнее – консерватизм), не болезнь. Болезнь начинается в тот момент, когда засыпает одна из голов Тянитолкая и оставшаяся на хозяйстве бодрствующая голова начинает действовать без сдержек и противовесов. В этот момент пересекается черта, нарушается мера и процесс приобретает злокачественные свойства.
Все начинается с дисбаланса между прогрессистскими и консервативными силами, затем дисбаланс перетекает в затяжной политический кризис, который, в свою очередь, перерастает в войну (хорошо, если холодную). Наблюдая за дезориентированными политиками, разбрасывающими камни тогда, когда настало время их собирать, особенно остро понимаешь, что сегодняшний мир переживает глубокий кризис, который является следствием многолетней разбалансировки между вышедшей из-под контроля реальности и ставшей во многом деструктивной прогрессисткой повесткой, и очевидной неготовностью западных обществ к еще более радикальному слому статус-кво. В итоге противостояния, которое чаще всего заканчивалось войнами и социальными потрясениями, система возвращалась к потерянному балансу. От всех нас зависит, станет ли этот возврат как можно более скорым и как можно менее кровавым.
Евгений Добренко – филолог, культуролог, профессор Венецианского университета
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции
