38-летний Василий Куксов, осуждённый ранее по делу так называемого террористического сообщества "Сеть", вышел на свободу 16 октября. Об этом сообщает группа поддержки другого осуждённого, Ильи Шакурского. По данным "Медиазоны", Куксов освободился из колонии №16 в Нижегородской области, а утром 17 октября доехал на поезде до Сердобска в Пензенской области и встретился там с родными. Он провёл за решёткой девять лет.
Дело "Сети" началось в октябре 2017 года. Сотрудники силовых структур обвинили нескольких анархистов и антифашистов из Пензы и Санкт-Петербурга в создании террористического сообщества, целью которого была организация терактов для дестабилизации власти в России. В течение месяца после возбуждения уголовного дела были задержаны Куксов, Дмитрий Пчелинцев, Илья Шакурский, Арман Сыгынбаев, Андрей Чернов и Егор Зорин. По этому делу проходили также задержанные ранее в Москве Максим Иванкин и Михаил Кульков.
В январе–феврале 2018 в Петербурге по тому же делу задержали Виктора Филинкова и Игоря Шишкина, впоследствии обвинения предъявили Юлию Бояршинову.
Дело основывалось на показаниях Зорина, которого задержали с наркотиками. Он сообщил, что Шакурский и его знакомые создали террористическую организацию. Остальные обвиняемые утверждали, что их обвинения сфабрикованы. О пытках и побоях в деле "Сети" сообщили шесть из одиннадцати обвиняемых.
Обвиняемые были приговорены к различным срокам заключения - от 3,5 до 18 лет лишения свободы, причём дело Зорина закрыли, не передавая в суд. Куксов был осуждён на девять лет колонии. Ранее на свободу вышли Шишкин, Бояршинов, Сыгынбаев и Филинков, получившие меньшие сроки. Остальные по-прежнему в заключении.
Русские фашисты и японские представители на приеме, который устроила Российская фашистская партия в Харбине в 1934 году. Сидит второй слева Константин Родзаевский
Тайны русского Китая. Андрей Иванов – о романе "Весна священна"
В Харбине в первой половине XX века жили десятки тысяч выходцев из России. Здесь, в Маньчжурии, в 1931 году была основана Всероссийская фашистская партия, которую возглавил бежавший из СССР Константин Родзаевский. Детективная интрига нового романа живущего в Эстонии писателя Андрея Иванова "Весна священна" связана с драматической историей 1933 года: похищением и зверским убийством Семёна Каспе, сына одного из богатейших предпринимателей русского Китая. Это преступление организовали фашисты из партии Родзаевского.
Как и герои "Харбинских мотыльков" (2013), романа Андрея Иванова о первой русской эмиграции, получившего премию "НОС", персонажи "Весны" ищут спасения в мире грёз: почти у каждого, вплоть до одинокой домохозяйки, есть запас кокаина, опиумных свечей или гашиша. Явь слишком страшна, трезвый человек вынести её не способен. Невинной жертвой варваров становится интеллигент-мизантроп, мечтающий только об одном – чтобы окружающие оставили его в покое.
В интервью Радио Свобода Андрей Иванов проводит параллель между убийством своего героя и гибелью пианиста Павла Кушнира в современной российской тюрьме и объясняет, почему больше не хочет публиковаться в России, где его книги имели успех и получали литературные награды.
Андрей Иванов
– Харбин кажется провинциальным городом, в котором дореволюционная жизнь продолжалась и после 1917 года. Но в вашем романе это взбаламученный мир, где одна катастрофа следует за другой, где нет покоя ни на секунду: эпидемии, разбой, погромы, политическая нестабильность и, главное, наводнение, которое оставляет сотни трупов, как в романе Пьера Гийота. Почему вы так безжалостны к Харбину и насылаете на него всё новые и новые беды?
– Эти беды случились, я всего лишь отслеживал последовательность катастроф. Их становилось всё больше и больше, я ничего не добавлял от себя. Я бы даже сказал, что преуменьшал, сглаживал, потому что знал: у читателя возникнет ощущение, будто я преувеличиваю. Мне часто приписывают преувеличение невзгод и катастроф. На самом деле я ничего не придумал.
Что же касается того безмятежного времени, которое было у Харбина после революции, то оно длилось недолго: уже в 1920 году начались потрясения, которые продолжались год от года. В 1920-м у всех российских подданных выдернули коврик из-под ног, и они оказались в Китае, а до этого жили совершенно русской жизнью. Тогда ведь ещё сохранялось ощущение, что большевистская ветрянка пройдёт и забудется и возобновится та жизнь, которой жили раньше. Но не получилось.
– Нет, в Китае я не бывал, поэтому долго не хотел браться за эту книгу. После "Харбинских мотыльков" у меня мелькнула шальная мысль, но я от неё отмахнулся и решил, что напишу о Париже. И написал "Обитателей потешного кладбища" – это тоже был большой, рискованный шаг, ведь я не знал Парижа, я переехал туда на некоторое время. После этого романа я думал, что больше ни за что не буду писать на эту тему: "Обитатели" дались мне большой кровью.
Обложка романа Андрея Иванова "Весна священна"
Но у меня была знакомая харбинка – она появилась в моей жизни совсем ненадолго, подарила мне несколько книг. Мы встречались, говорили совсем коротко. Она спрашивала: "Ну когда же вы напишете о Харбине?". А я отвечал, что ни за что не напишу. Она говорила: "Вы не знаете, может быть, и напишете". Оставила свои книги, и через некоторое время её не стало. Она была такой лучистой, солнечной женщиной, уже в почтенном возрасте – родилась, кажется, в 1937 году.
"Ну когда же вы напишете о Харбине?". А я отвечал, что ни за что не напишу. Она говорила: "Вы не знаете, может быть, и напишете"
Это засело во мне. Я читал её книги, они расширяли мои представления о Харбине. В этих книгах он действительно был лучистым, чистым, красивым, лучезарным, я бы сказал – фантастическим. У меня возникало ощущение, что это город-утопия. Но у меня были большие сомнения: город, в котором возникла штаб-квартира русского фашизма, не мог быть таким уж прозрачным и чистым. Что-то там было не так. Эта заноза сидела во мне, и я должен был выяснить это для себя.
Я вернулся к этому вопросу не так давно, когда началось нападение России на Украину. Поэт Хамдам Закиров пригласил меня в Хельсинки, чтобы разобраться, что такое русский фашизм. Он хотел поговорить об этом со мной как с автором "Мотыльков". Я поехал, но мне показалось, что я там не до конца развернулся, не смог всё рассказать, потому что работал с переводчиком – замечательным переводчиком Юккой Маллиненом. Когда я говорю через переводчика, у меня не получается войти в такое состояние, когда слова идут сами. Нужно прерываться, и высказаться в полную силу не выходит.
После этого меня пригласили выступить о "Харбинских мотыльках" ещё и в Славянскую библиотеку в Праге. Там тоже был замечательный переводчик, и у меня тоже осталось послевкусие недосказанности. Я понял, что знаю больше, чем рассказал. До Харбина я тогда, по-моему, даже не добрался: говорил о русских фашистах, которые жили в Финляндии, – о Северине Цезаревиче Добровольском, – и об Анастасии Вонсяцком в Америке. О Родзаевском почти не успел.
Всё это сложилось в кумулятивный заряд, который втолкнул меня в эту тему. Однажды я почувствовал, что вращаюсь в какой-то воронке, и у меня в голове вертятся персонажи. Я начал читать по теме, искать. Находил одного героя за другим, и они втолкнули меня в тот Харбин, о котором почти не писали: Харбин криминальный, Харбин неустроенности и болезней. Это чума 1911 года, потом другая чума, в 1920-м, – она прошла по касательной, но тоже была. Холера, одно наводнение, другое, третье.
Читал я об этом в Гуверовском институте, в газетах – там оцифровали огромный архив. Чем больше я читал газеты, простые бытовые описания, тем яснее понимал, что нашёл именно то, из чего смогу строить. Сначала я думал, что напишу несколько новелл; одну из них отправил в журнал, но пока её не опубликовали. Я продолжал писать и так пришёл к роману. Он меня затянул, притянул к себе. Я попал на его орбиту и не смог бы выбраться, пока его не написал.
– В романе появляется детский союз "Фашистские крошки", и есть сцена на швейной фабрике, где работает основательница этой организации. Кажется, что это шутка, но такая организация на самом деле существовала в Харбине. Это все забавно, так что возникает вопрос – была ли партия российских фашистов действительно настолько криминальной? Правда ли, что она была причастна к похищениям и убийствам?
– Да, была. Родзаевскому приписывают куда более крупное преступление – похищение не отдельного человека, а целой Маньчжурии. Если бы не его участие в провокации, которую японцы и русские фашисты совместно устроили в Харбине, может быть, и не было бы вторжения. Хотя, думаю, оно всё равно бы случилось. Но он помог эту провокацию организовать.
Я прочитал об этом статью Такэси Накадзимы, опубликованную Токийским университетом. Он пишет, что Родзаевский стал информатором японской контрразведки ещё до вторжения 1932 года. Он был репортёром "Харбинского времени" – газеты, которую основали японские разведчики. Через эту газету он поставлял информацию о том, что происходит в Маньчжурии и в Харбине. Не только он, но и генерал Косьмин, который тогда был формальным лидером фашистской партии. Но настоящим лидером, конечно, был Родзаевский.
Издание "Союза фашистских крошек"
Накануне вторжения, во время столкновения китайских и русских рабочих – на самом деле это были переодетые фашисты, – Родзаевский подъехал туда на машине с японским флагом. И по машине якобы стреляли китайские полицейские. Этот эпизод и послужил толчком к вторжению в Харбин – так, во всяком случае, пишет Такэси Накадзима. В книге я этого не касаюсь, потому что мои герои и рассказчики не могут знать всего, что-то от них ускользает. Поэтому я мягко оставил это за скобками. Но я точно знаю, что русских фашистов судили за похищение пианиста Семёна Каспе. Им приписывают и похищение ещё нескольких человек, но, насколько я знаю, это доказано не было.
– Ваши герои, противостоящие Родзаевскому и его однопартийцам, так или иначе связаны с журналом "Степь". Такого журнала в Харбине не было, но был влиятельный литературный журнал "Рубеж". "Рубеж" превратился в вашем романе в "Степь"?
– Нет, это скорее вымысел. "Рубеж" я, конечно, знал: я просмотрел практически все периодические издания, которые там выходили, всё, что можно было найти. Но в какой-то момент я остановился, потому что я не учёный, я всё-таки сочинитель. Огромный поток информации из газет начал меня топить, и я решил сосредоточиться на лете 1932 года.
Отсюда, может быть, и впечатление, что Харбин – город-катастрофа: я описываю в основном этот год. А это год вторжения японской армии, год гражданской войны за Маньчжурию. Воюют уже разбитая армия и японские части, а также расколовшиеся китайские войска – подчас друг с другом. Больше всего достаётся, конечно, мирному населению. А на фоне наводнения всё это выглядит катастрофически. Люди, жившие тогда, часто говорили, что наводнение послано им в наказание за то, что приняли японцев. Очень многие их приняли, особенно русские фашисты, – они выходили встречать японцев с цветами, потому что были недовольны китайскими властями.
Что касается "Степи" – это лишь один из эпизодов, в котором я показал, как русские фашисты реагировали на критику. Журналистов, критиковавших партию Родзаевского, очень часто либо избивали, либо убивали, либо давили на газету, и её закрывали. Это не выдуманный случай. Когда я описываю, как судья наказывает моего героя, а саму газету штрафуют, – это заметка из харбинской газеты.
Журналистов, критиковавших партию Родзаевского, очень часто либо избивали, либо убивали, либо давили на газету
– Один из самых известных харбинских фашистов – выдающийся поэт Арсений Несмелов. Своего героя, писателя, вы назвали Неверовым. Сперва я подумал, что это намёк на Несмелова, но общего у них очень мало. И всё же Несмелов в вашем романе присутствует: один из персонажей, например, цитирует его стихотворение "Разведчики": "На чердаке, где перья и помёт…". Мне показалось, что вы думали о нём, когда писали книгу.
– Конечно, он присутствует, но я понял, что мне нужен другой герой, потому что я не читал прозы Несмелова, его записок, писем. Я читал только стихи и знаю, как и где он умер: в Гродеково, в бывшей школе, приспособленной под тюрьму. Мне рассказала об этом Марина Михайловна Адамович. Это была огромная изба, и в ней умерли очень многие. Кормили очень плохо, помещение не было рассчитано на такое количество людей. Условия были совершенно ненормальные.
А что касается его присутствия в книге, то да, я наметил героя, но в нём становилось всё больше и больше моих собственных черт. Тогда я понял, что незачем насильно тянуть прототипа в книгу, и решил оставить то, что пришло само. Я пишу то, что само идёт, ведь это незнакомая территория, и персонажи тоже незнакомые.
Например, Гулливер – Сергей Николаевский. Мало кто догадается, что его вдохновил Борис Юльский. Тоже хороший харбинский писатель, попавший под влияние русских фашистов и писавший в "Наш путь". Он был мне чрезвычайно симпатичен и интересен. Я думал: почему, зачем этот загиб в "Наш путь"? И однажды понял, что мой ум его оправдывает – придумывает какой-то кульбит, шпионскую историю, будто он пошёл туда, чтобы что-то выведывать, шпионить за фашистами. Они ведь его потом даже выгнали из партии, считая, что он использует её в своих целях. Он был любителем запрещённых веществ и писал об этом. И когда я понял, что сочиняю биографию историческому лицу, я решил, что это мой персонаж, – и дальше пошло само.
Так постепенно родились мои персонажи. Они отделились от людей, живших в реальном Харбине. И сам Харбин тоже стал более самостоятельным персонажем, всё больше принадлежащим мне. Именно это и развязало мне руки, это было постепенное освобождение. Образ города, который у всех чётко представляется, – это мифический отпечаток в сознании. Я от него оторвался и создал тот Харбин, который увидел в документах, газетах, в судьбах людей.
ИЗ РОМАНА "ВЕСНА СВЯЩЕННА"
Я не верю, что человека можно знать – даже если вам понятен в нем каждый пузырек. Целого человека собрать нельзя: он не бывает целым, даже после смерти. Сколько бы вы ни оглядывались, ни всматривались в его портрет, – ничего не поймете. Каждый, даже самый на первый взгляд невзрачный проходимец, – это бесконечность комнат. Он должен себя открыть. Города – хорошие помощники в этом деле. Они тебя гоняют, вытряхивают из нутра застоявшуюся труху, разгоняют кровь. Время здесь, как я заметил, идет не так, как в других, мною испытанных городах. Харбин закрадывается под кожу потихоньку. Заманивает, изумляет – как индийский факир. Тут есть все, что бывает на человеческом рынке: притворная скромность, лицедейство высочайшей пробы, краснобайство и бульварная пестрота, кокетство, сальная сплетня, язвительность, булавки‑упреки, лукавые взгляды, ужимки всех сортов: метафизический цирк! – но в сущности все те же приемы. Город‑лабиринт, в котором меняются городовые, чиновники, власть – все меняется, кроме самого хода. Иной раз мне кажется, будто я слышу стук его сердца или дыхание, но все это – тот же вой степи. Поезда еще вчера ходили по расписанию, а теперь не ходят вовсе. Один расхлябанный, гремя суставами, прилетает и ломается; его тянут, чинят, люди толкутся. Весь город – огромный вокзал. Все временно: одни только прибыли, другие вот‑вот отбудут. Никто не сидит на месте, все куда‑то едут – даже те, кто думает, что никуда не едет. Нет, и они едут. Потому что никто над собой не властен. Каждый сюда вброшен, как семечка: прорастает человек в своей полосе, как на грядке, чего‑то ждет, какой‑то спелости. А потом мировая воля хватает его, выдергивает, сажает в поезд – и он куда‑то летит. Постичь это невозможно. Каждый живет в ловушке, которую сам же и обустраивает. И почти все время, что ему отведено, и почти все силы, что ему даны, он тратит на то, чтобы защищать свою темницу. Ни о чем другом не думает – только вздыхает и винит всех вокруг. Кого я здесь только не встречал! Ноев ковчег, а не город. Мошенники, аристократы, притворщики, шулеры и скопидомы. Почти все они – бывшие. Это их главная характеристика: здесь все – бывшие, в любом смысле. Напыщенные старцы, звавшие себя когда‑то константиновцами, каким‑то чудом уцелели здесь вопреки законам природы. В том же зале, среди этих тлеющих мумий, ловко шныряют юнцы: славят тупицу Кирилла Владимировича, юлить и вилять для них естественно, будто шило у них в заду. Кромешники, фанатики, анархисты, морфинисты, декаденты, нигилисты – кого здесь только нет. Все они пытаются вернуть Россию. Все одержимы одним. Всех уравнивает одна черта – они уверены, что знают, куда движутся, уверены, что распоряжаются своей судьбой как чемоданами, сумками, котомками. Но судьба – не вещь, жизнь человека нанизана на тончайшую нить намерения, связывающую все живое с катушкой бесконечности.
– Среди ваших персонажей есть демонический полковник Эшаппар, который помогает фашистам. Может показаться, что это вымысел, но человек с похожим именем, Владимир Дюбрейль-Эшаппарр, действительно существовал.
– Да, он действительно существовал, но я его немного пересоздал, дал ему неполное имя и немного изменил биографию. Я точно знаю, что Эшаппарр писал для "Нашего пути" и что он занимался похищениями. Об этом вспоминает в своей книге известный меценат и купец Кулаев. Его самого пытались похитить, и не раз: он был очень богатым предпринимателем. У Кулаева в Тяньцзине похитили сыновей, но их быстро спасли. И одним из похитителей был как раз Владимир Николаевич Эшаппарр.
Улица в Харбине, открытка 1930-х годов
Эта история засела у меня в голове, я подумал, что тут многое сходится, и решил поработать над этим образом. Нужно было как-то выстроить историю, и он в неё сам ворвался. Это происходит непонятно как. Я просто написал: "В дверь госпожи Сороки постучали, и откуда ей было знать, что полковник Эшаппар, скучая, бросал монетку на газету в поезде".
Так всё и возникло, а дальше начало работать. Я не знаю, как это происходит. Я ничего не планирую, когда пишу, мною руководят интуиция и образы. Гийота в интервью говорил, что, когда он пишет, у него в ухе сосредоточен весь французский язык. У меня этого нет. У меня есть какие-то размытые образы. Я делаю наброски, что-то записываю, потом возвращаюсь к записанному.
– Думаю, ваши книги сейчас не могут выйти в России. Во-первых, потому, что тема наркотиков табуирована. Во-вторых, в романе, хотя и на периферии, есть ЛГБТ-сюжет, а это тоже под запретом. Да и исследования русского фашизма не очень поощряются. Ощущаете ли вы внутреннюю тяжесть от того, что за последние годы между вами и читателями в России опустился такой полупрозрачный занавес?
– Нет, никакой тяжести я не чувствую, скорее наоборот. Помню, после выхода "Театра ужасов" в 2021 году редактор Денис Ларионов хотел издать мой следующий роман, "Под ласковой звездой". А там действительно очень ярко представлены и ЛГБТ, и вещества: один из главных героев совершенно неопределённой сексуальной ориентации и экспериментирует очень интересно. Я подумал-подумал и решил, что не хочу. Мне вдруг стало очень тяжело, и я написал ему: давай не будем. Подумал: пусть "Театр ужасов" станет последним романом, изданным там. А почти сразу после этого случилось ужасное вторжение в Украину, и всё решилось само собой.
Если эти люди поддерживают то, что происходит под руководством Путина, то и книги мои им не нужны
Я понял, что ни в коем случае не могу там публиковаться. Это моё решение. Я не критикую и не ругаю тех, кто продолжает издавать там свои книги, – это их выбор. А я просто не хочу. И тоски не испытываю: если эти люди поддерживают то, что происходит под руководством Путина, то и книги мои им не нужны. Так что я воспринимаю это совершенно спокойно. Думаю, я даже стал свободнее писать, как-то легче вдруг стало.
– Когда мы говорили с вами о "Харбинских мотыльках", вы сказали, что вам не нравится, когда читатели проводят прямые параллели между вашим романом и сегодняшней реальностью. Запретить это читателю невозможно: тот, кто следит за новостями и читает роман о русской эмиграции, неизбежно будет проводить параллели. А проводите ли их вы, или это кажется вам слишком банальным?
– Да, провожу. В этот раз я просто не удержался, потому что сам сложил этот узор. Когда я узнал о смерти Павла Кушнира, мне сразу вспомнилось, как убили Семёна Каспе. Это так сильно на меня подействовало, что я увидел узор, который будто повторяется в истории. В этом есть символ: органы, призванные охранять закон, похищают человека и зверски его убивают – или заставляют страдать, и затем он умирает сам. Я не знаю, как умер Кушнир, никто не знает. Но я увидел в этом страшное сходство, уже не смог отвести взгляд и довёл это до конца книги. Я написал так, как увидел.
