Полторы тысячи лет назад, в середине 20-х годов VI века Христовой эры, один знатный римлянин размышлял о своей судьбе и вообще о людском уделе. Размышления эти были невеселыми, так как римлянин был арестован по обвинению в государственной измене и дожидался в заключении своей участи, которая, как он предполагал, будет весьма печальной. Философия принадлежала к числу давних увлечений этого человека, и он записывал свои размышления – отчасти прозой, отчасти стихами.
Заключенного звали Аниций Манлий Северин Боэций. Он происходил из патрицианского рода и до недавних пор был ближайшим советником короля Теодориха Великого – готского правителя, который в конце V века подчинил себе Италию и ряд других провинций распавшейся Западной Римской империи. Боэций вступил в конфликт с другими влиятельными придворными, пытаясь отстоять права Сената, был обвинен в предательстве и арестован.
Своим тюремным размышлениям он успел придать форму трактата под названием "Утешение философией" (Consolatio philosophiae). Эта книга принесла Боэцию посмертную славу одного из крупнейших философов раннего Средневековья – или, если угодно, поздней античности. А точнее, той эпохи, когда античный мир уже во многом разрушился, но новый порядок средневекового христианского Запада лишь понемногу вырисовывался на его руинах.
Хотя главное произведение Боэция (вообще-то он был плодовитым автором, писавшим на самые разные темы, от математики до музыки) посвящено "вечным" вопросам – отношениям человека с Богом, превратностям судьбы, земным соблазнам и так далее, – отпечаток неспокойного переходного времени, в котором жил автор, отчетливо лежит на "Утешении философией". Боэций попал в "зазор" между эпохами, культурами, религиями – и стремился взять лучшее от каждой из них. Будучи глубоко верующим христианином, он, тем не менее, тщательно изучал античную философию, перевел с греческого на латынь многие произведения Аристотеля и Платона, которые только благодаря его переводам дошли до последующих поколений европейцев.
Эпоха повредилась рассудком и события несут нас в какую-то странную, страшную и неожиданную сторону
Как ни странно, в "Утешении философией" практически нет упоминаний о Христе и догматах его вероучения, а Философия, с которой ведет разговор автор, представлена в виде красивой и могущественной дамы, весьма напоминающей языческую богиню. Из-за этого Боэция иногда подозревали в том, что под конец жизни он вернулся к верованиям римских предков. Но это не так, дух его трактата вполне христианский: Творец благ и милостив, люди слабы и подвержены соблазнам, но в конечном итоге тоже стремятся к благу и правде. Зла нет, точнее оно – лишь отсутствие добра, поэтому люди, подчинившие себя злу, как бы не существуют: "Я не отрицаю, что те, которые порочны, суть порочны, но я отрицаю, что они существуют в собственном и абсолютном смысле этого слова. Ведь называешь же ты труп человеком мертвым, но назвать его собственно человеком невозможно".
В ожидании казни Боэций словно заговаривает себя, свою злую судьбу и "сломавшееся" время. В этом смысле (да и не только в этом) читать его интересно и спустя полтора тысячелетия: ведь ощущение того, что эпоха повредилась рассудком и события несут нас в какую-то странную, страшную и неожиданную сторону, не покидает многих и сегодня.
Боэций использует метафору колеса Фортуны, которое то поднимает людей вверх, то бросает вниз – от могущества, богатства и славы к слабости, нищете и ничтожеству. Но "Утешение" не было бы утешением, если бы философ не находил и в этом свойстве судьбы полезный урок: "Фортуна… приобретает обманчивый облик счастья, когда кажется ласковой, но всегда правдива, когда, отворачиваясь, раскрывает свое непостоянство. Первая обманывает, вторая – наставляет. Первая связывает души наслаждающихся образом ложных благ, вторая – освобождает, давая познание бренности счастья".
Утешаться так, как Боэций, способен, конечно, не каждый, ведь не всякому дано быть философом. Но образ вечно крутящегося колеса судьбы – в Средние века его называли иногда "колесом Боэция" – способен принести нечто вроде утешения историей. Разрушение старого порядка всегда приносит хаос, ощущение неуюта, торжество грубой силы – всё это мы наблюдаем сейчас в мировом масштабе. Но рано или поздно из хаоса рождается новый порядок, поскольку любая сила слабеет, у нее появляются конкуренты, боевой запал иссякает, и на смену ему приходит желание или необходимость договориться, установить те или иные правила сосуществования. Пока они, в свою очередь, не устареют и не рухнут, как когда-то Западная Римская империя.
"Прекрасный новый мир", о котором мечтают многие устроители войн и революций, при этом никогда не возникает, что не означает невозможности улучшения нравов и человеческой жизни как таковой. Но новый мир в любом случае наследует какие-то черты мира предшествующего, старого. Ведь и христианская Европа, поначалу весьма враждебная к "греховному" наследию античности, наконец оценила его по достоинству – в том числе благодаря трудам таких людей, как Боэций.
Так было уже много раз. Так, похоже, происходит и сейчас, когда слышны жалобы на крах "мира, основанного на правилах". Не будем лгать самим себе: ни одни правила, тем более в политике, не соблюдаются досконально, на сто процентов. Не всегда соблюдались и те, на основе которых человечество попыталось после Второй мировой войны создать систему международных отношений, максимально удаленную от закона джунглей. Но причиной ее краха стал – в очередной раз – тот простой факт, что не соблюдать правила оказалось проще и выгоднее, чем придерживаться их. Колесо истории снова повернулось.
Суверенитет условен, санкции дырявы, а увещевания бессильны. Примерно так выглядит наш мир сегодня
Агрессор знает, что не понесет наказания, напав на соседа. Обзаведение самым смертоносным оружием означает пропуск в элитарный клуб "тех, кому можно всё". Суверенитет условен, санкции дырявы, а увещевания бессильны. Махать военной дубиной можно направо и налево, не руководствуясь порой не только какими-либо принципами, но даже не утруждая себя трезвым воинским расчетом. Примерно так выглядит наш мир сегодня – как, впрочем, уже выглядел не раз, начиная со времен Боэция, а на самом деле и до них.
И нет ничего удивительного в том, что ведущие политики мира напоминают бесшабашных подростков, которые на вопрос огорченного их поступками взрослого "Зачем ты это делаешь?" отвечают нагло: "Потому что могу!". Новый порядок и новые правила появятся лишь тогда, когда подобный ответ повлечет за собой крупные неприятности. Ну, или если вдруг воплотится мечта Боэция: "Блаженствовало бы государство, если бы им управляли мудрецы, или его правители стремились бы научиться мудрости". Но надежд на это пока немного.
Проблема с утешением историей в том, что оно предполагает взгляд на людскую суету с высоты Божьего полета. На земном же уровне переходные времена опасны тем, что человеку приходится больше, чем когда-либо, полагаться лишь на собственные силы и благосклонность Фортуны. К Боэцию она наконец повернулась спиной. Он был казнен по приказанию Теодориха, причем версий смерти философа несколько: готские солдаты короля то ли раскроили Боэцию череп дубинами, то ли повесили, то ли из уважения к былым заслугам подвергли более "почетной" казни – отрубили голову.
Теодорих ненадолго пережил своего бывшего министра. Он умер спустя неполных два года в жестокой тревоге за судьбу сколоченной им империи. И недаром: не прошло и трех десятилетий, как войска византийского императора Юстиниана разгромили готов, выбросили останки Теодориха из могилы, а в его величественном мавзолее устроили церковь.
"Колесо Боэция" совершило очередной поворот.
Ярослав Шимов – историк и журналист, обозреватель Радио Свобода
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции Радио Свобода
