Пока российские аэропорты захлебываются в хаосе отменённых рейсов, люди ночуют на полу терминалов, нефтебазы горят после атак дронов, а Черное море переживает одну из крупнейших экологических катастроф последних лет — Владимир Путин обсуждает квашеную капусту и народные промыслы.
Российский президент давно выработал особую политическую технологию: не замечать плохих новостей, пока они не перестанут быть новостями. Теракты, коммунальные аварии, мобилизационный хаос — всё это обычно достаётся чиновникам второго эшелона, губернаторам, вице-премьерам и Дмитрию Пескову.
Чем дольше идет война, тем чаще государство само лезет в "обычную жизнь" россиянина, нарушая негласный договор. Мы воююем, вы не протестуете. Россияне были готовы не замечать войну ровно до того момента, пока война не залетела к ним в окно.
Нарастающее раздражение обеспокоенных обывателей фиксирует социолог Дмитрий Дубровский.
– Кремль зависит от реальных настроений общества?
– Хороший ответ – и да, и нет. Не зависит в том смысле, что настроения не влияют на изменения власти, но Кремль, как любой авторитарный режим, от народа довольно сильно зависим. Как это бы ни странно звучало. И поскольку в стране передушены другие каналы обратной связи в виде выборов, каких-то демократических выборов, прессы, неправительственных организаций, то единственный вариант, который остается – это следить за рейтингом, который показывает на некоторые недовольства, и корректировать курс в соответствии с этим недовольством.
– В России существовал негласный общественный договор "вы не вмешиваетесь в политику, а мы гарантируем относительную стабильность и привычный уровень жизни". Можно ли говорить, что этот договор уже рухнул?
– Он не рухнул, но потрескался. И потрескался он в том месте, в котором постоянно режим объяснял "товарищи, политика – это грязное дело, мы тут на галерах убиваемся, а вы живите своей прекрасной жизнью, иногда не забывайте раз в четыре года заходить на выборы, но в целом никто вас туда не тащит". И все бы было хорошо, но ровно то, что происходит сейчас – это как раз, в общем, подрыв этого договора. Потому что этот договор не предполагал, что не будет интернета, что будут бомбить регулярно, и что нельзя будет, не знаю, расплатиться карточкой.
– Тогда возникает вопрос, может ли сетевое недовольство перерасти во что-то большее, чем просто эмоциональные всплески в соцсетях?
– Как мы хорошо знаем, онлайн-недовольства обычно соотносятся с реальными действиями как один к тысяче. Поэтому в реальности это, конечно, недовольство, скорее, значительной степени верноподданического характера. Как Боня, вот это недовольство, что президент, мы тебе сообщаем, что мы недовольны, потому что мы думаем, что бояры у тебя плохие, они тебе плохо что-нибудь доносят, а мы в тебя продолжаем верить, но уже начинаем сомневаться. Я думаю, что это необычный переход публичных людей, которые никакого отношения к политике не имели. Просто потому, что публичное политическое пространство уничтожено, оно вдруг обнаружилось в таком странном месте и с таким странным спикером. Авторитарная власть живет в условиях резкого дефицита достоверной информации. Ей же врут все. Она же боится всех, и ее все боятся, и в результате все друг другу врут. И оказывается, что в некоторых случаях вот такого рода прорыв, так сказать, такой коммуникации оказывается важным просто для того, чтобы узнать, вот хотя бы какие недовольства существуют в обществе и затыкать их, может быть, даже не вполне прагматично, даже с точки зрения нынешних авторитарных лидеров.
– Дмитрий, а как власть будет успокаивать это молчаливое большинство?
– Это хороший вопрос. Я пока не очень понимаю, каким образом, потому что, опять же, все время Шварца вспоминаю. Да, когда административно-командный метод такой, как у Шварца, разлагаться прекрати, не перестает разлагаться. Проблема в том, что дроны никуда не денутся, экономика, так сказать, с нижнего предела не будет подниматься, и, в общем, цены никуда не денутся. Видимо, власть будет надувать бесконечный идеологический пузырь. То есть это то, что власть считает заменой. Да, пусть у нас сейчас тяжело, но мы побеждаем. Объявить победу, договориться, объявить победу с тем, чтобы начать войну через несколько месяцев, это несложно. Это один из способов, который этому режиму вполне известен. И как бы несколько раз подтверждал, что он работает. Но другими способами просто не очень понятно, какими.
– Дмитрий, любовь к Путину закончилась?
– Я думаю, что любовь к Путину существует в ограниченном количестве людей. Прямо такая любовь, не знаю, как Сталин. Это вот эти турбопатриоты, наверное. Армия поклонников Путина очень разная. Это всегда был спектр людей в разной степени и по разным основаниям, поддерживающих Путина. От действительно идеологических таких прямо вот "верю и люблю", до таких прагматических и скорее скептических под названием "я не верю никому, пусть хотя бы этот остается на месте, про остальных мы вообще ничего не знаем". Я вижу, что та часть, которая и так скептически относилась, она начинает все больше задавать вопросов, а та часть, которая безоговорочно верила, начинает склоняться больше к скептису.
– Почему атаки дронов, перебои связи или последствия войны в соседних регионах не вызывают широкой гражданской солидарности?
– Когда речь идет все-таки о каких-то бедствиях, то люди вполне способны в России солидаризоваться и помогать, и это многократно было подтверждено и происходит. Другое дело, что я бы не обвинял людей в России в том, что они какие-то неправильные. Окружающее пространство долго отучало от любых форм солидарности, потому что авторитарный режим как раз наказывал и преследовал любые формы неподконтрольной солидарности именно для того, чтобы атомизировать общество и держать его под таким вот как бы уверенным контролем. В чем суть, собственно говоря, авторитарного общества? Это деполитизация и атомизация общества для того, чтобы, так сказать, избежать любых протестов, любых согласованных действий какого-то сообщества. Воображаемой общности не существует и непонятно, почему людей надо обвинять в том, что они не переживают. Люди, которые не переживают, когда бомбят украинцев, почему они должны переживать, когда бомбят соседние регионы? С их точки зрения, это не их проблема. Их проблема, когда их будут бомбить. Это последствия того принципа, что мы ни за что не отвечаем, потому что есть власть, которая за все отвечает. Мы вообще ее не выбирали и никакого отношения к ней не имеем, поэтому мы с ней живем в договоре, как бы она там за власть, а мы за все остальное. Все-таки солидарность и активное участие в чем-то — это навык. Это прямо социальная характеристика такая.
– Скажите, что сильнее влияет на общественное настроение сегодня затянувшаяся война или вторжение государства в повседневную жизнь, отключение интернета, блокировки сервисов, цифровой контроль и так далее?
– Рутинизация войны случилась довольно давно, и режиму довольно долго удавалось держать эти два феномена вполне разделённо друг от друга. Где-то шла война, конечно, какие-то люди туда записывались, но по большому счёту живём как жили, живём своей жизнью, не особенно, кроме людей, которые туда подписались. Это их вопросы, мы к этому не имеем отношения. Вот как только начались отключения интернета и проблемы со связью, вот тогда люди вдруг сказали: "Э, в чём дело? Какая война?", "Не-не-не, извините, мы так не договаривались". "У вас там война, вы за неё отвечаете, у вас там ограниченная военная операция, у вас там специальные люди, а мы здесь ни при чём. Почему вдруг этот договор нарушается?". И это как раз то самое, что подрывает вот это вот самое доверие и подрывает тот самый путинский консенсус.
