Сразу несколько независимых российских СМИ, блогеров и правозащитных организаций проводят 12 июня марафон солидарности с политическими заключенными. В России более пяти тысяч человек подвергаются преследованию со стороны государства по политическим мотивам, из них более 1600 признаны политическими заключенными. Это данные правозащитного центра "Мемориал", проекты которого на прошлой неделе были включены в перечень террористов и экстремистов Росфинмониторинга.
Мы поговорили с Анной Каретниковой – правозащитницей, участницей проекта "Поддержка политзаключенных. Мемориал". Она объяснила, как правозащитники ведут подсчет политзаключенных, по каким статьям чаще заводят политические дела в последнее время, а также рассказала о том, что против граждан Украины в России и в оккупации возбуждают все больше уголовных дел, а российских политзеков преследуют повторно – за разговоры с сокамерниками.
— Незадолго до дня солидарности с политзаключенными несколько организаций, которые помогают политзекам, признали экстремистскими. Это совпадение? Или происходит финальная "зачистка" инфраструктуры помощи?
— Сложно сказать, что имели в виду правоприменители этой датой. Вообще они любят такие игры, но может быть, это и просто стечение обстоятельств. А является ли это полной зачисткой – полностью все, разумеется, зачистить нельзя. Но попытаться можно. Отрезать максимально тех, кто помогает из-за рубежа и, собственно, помогающих открыто заключенным [внутри России] – наверное, это и является целью.
— Хочется понять, что изменится для тех, кто уже находится в заключении и, собственно, для помогающих? Какие-то пути для помощи остаются?
— Пути, разумеется, остаются, и мы будем ими пользоваться. Для самих политических заключенных это никаких дополнительных рисков не несет. Естественно, это несет риски для адвокатов, которые с нами сотрудничают, для волонтеров, которые с нами сотрудничают. Поэтому я должна сказать, что у нас нет волонтеров на территории России, мы не принимаем пожертвования с территории России, мы не взаимодействуем с адвокатами на территории России. В общем, мы надеемся максимально снизить риски для всех, но это совершенно не значит, как вы правильно сказали, что политзаключенные останутся без помощи.
— Сколько сейчас в России политзаключенных?
— Все ругают "Мемориал" за его консервативный подход и консервативные оценки, за нашу приверженность чистоте критериев. Поэтому сразу скажу, что, во-первых, о многих мы просто не знаем. Целыми днями сидят люди из нашего проекта, а также "ОВД-Инфо", "Медиазоны" – и сопоставляют, выискивают по сетям тех, о ком мы еще не знаем. Вот по этой нашей заниженной консервативной оценке сейчас мы признаем политическими заключенными 1673 человека, и в уголовном преследовании 5500 мы видим политический мотив.
— Входят ли граждане Украины в это общее число политзаключенных?
— Более того, если мы будем говорить о динамике, то если количество привлеченных к уголовной ответственности россиян остается более-менее стабильным, то на новооккупированных территориях возбуждается все больше и больше дел против граждан Украины. Это как военнопленные, те, кто должны по закону признаваться военнопленными, так и мирные люди, не военнослужащие, на этих территориях.
Мы признаем граждан Украины политзаключенными – 444 человека. И вот в это подмножество [преследуемых по политическим мотивам] 5500 человек входит 1500 граждан Украины.
Но понятно, что их намного больше. Назывались и 7000 человек. Но о них особенно сложно что-то узнать, потому что они как раз содержатся до возбуждения против них уголовных дел в режиме инкоммуникадо (то есть без возможности отправлять или получать письма, а также без встреч с адвокатами и любых связей с внешним миром – НВ). Если про россиян и тех украинцев, против которых возбуждены дела, мы знаем, мы можем организовать переписку, организуются волонтеры и им помогают – то вот эти люди находятся в заключении совершенно беззаконно, на основании секретного указа Путина, который вообще не может существовать, он со всех точек зрения беззаконен. Этих людей огромное количество, и мы просто о них не знаем, и им не могут помогать.
— Я понимаю, что не могу вас расспрашивать о деталях работы с такими людьми, но знаю, что иногда им все же получается помогать.
— Получается в редких случаях до возбуждения уголовных дел. После возбуждения уголовных дел, уже оказавшись в СИЗО, эти люди, они как были "легализуются", а до этого момента они находятся в беззаконном, безвоздушном, безинформационном пространстве. И я думаю, что это происходит, потому что система просто не успевает их "переварить", это ее резерв для возбуждения новых уголовных дел. Они сидят в местах по России различных – считается, что таких мест около ста. Потом, когда приходит их очередь, их просто оттуда извлекают, говорят: у тебя статья такая, у тебя – такая. И тут мы их уже находим в СИЗО.
Но есть вот это вот черное пространство, которое просто не должно и не может существовать в нормальной цивилизованной стране.
— Кажется, что сроки по политическим делам стали больше, а статьи – серьезнее: за госизмену сейчас приговаривают чуть ли не чаще, чем за "фейки" об армии.
— Да, совершенно верно, такая тенденция есть. Изменился немного количественный перечень статей, по которым привлекают к уголовной ответственности. Если раньше привлекали по "фейкам" об армии и войне, то сейчас скорее привлекут за оправдание терроризма или за террористические экстремистские призывы. Самыми популярными статьями сейчас является государственной измена в разных своих формах: шпионаж, оказание помощи, которая повлечет за собой вред безопасности Российской Федерации. И террористические статьи: всякие "оправдания терроризма", участие в организациях, которые на территории [России] признаны террористическими, содействие, финансирование терроризма. Естественно, за финансирование экстремизма в случае ФБК, к сожалению, продолжают привлекать людей.
— Почему происходят такие перемены?
— Я думаю, тут играет роль и устрашение, с гигантскими сроками. Допустим, была статья 275.1, "конфиденциальное сотрудничество", которую мы часто критиковали за неопределенность, расплывчатость формулировок, которые так трактовали любое взаимодействие с иностранцами. Но сейчас, мы писали об этом, есть такая тенденция, что дела по этой статье, верхняя санкция по которой составляла 8 лет, массово переквалифицируются на государственную измену. А по государственной измене, в принципе за то же самое и с таким же низким стандартом доказывания, максимальная санкция – это пожизненное лишение свободы. В общем, разница есть: восемь лет и пожизненное.
То же самое с "террористическими" статьями. Они призваны, во-первых, устрашить и стигматизировать жертв этого преследования – как каких-то людей, связанных с терроризмом, совершивших, наверное, страшные вещи. С другой стороны, это дает почву для того, чтобы получать новые уголовные дела: допустим, за оправдание тех людей, которые "оправдали" раньше терроризм. Известен случай, когда женщину привлекли к ответственности за то, что она написала: "Слава герою Ильдару".
— Как сидят политзаключенные? В Беларуси "желтая бирка" политзека – это дополнительная изоляция, это постоянные ШИЗО, это лишение писем и свиданий. Что происходит в этом плане в России – выделяют ли как-то политзаключенных в колониях и СИЗО?
— Это сложный вопрос, потому что потому что во многом на политзаключенных распространяются все те же тяготы, которые и обычные уголовно осужденные выносят, – это издевательства, неоказание медицинской помощи, это тяжелая низкооплачиваемая работа. Их действительно часто сажают в ШИЗО по прибытии, потом их переводят на тяжелые условия ЕПКТ.
Из того, что касается, в первую очередь политзаключенных, я бы выделила возбуждение новых уголовных дел. Их становится все больше и больше. Это дела за разговоры с сокамерниками, за разговоры с соотрядниками. Вот последнее такое дело, дело возбуждено против [политзаключенного из Кирова Ричарда] Роуза. Первые [такие дела] были против Алексея Горинова и Азата Мифтахова, и это становится практически тотальным: уже десятки людей что-то такое "оправдали" в разговорах со своих сокамерниками. И понятно, что мы совершенно этому [обвинению] не доверяем: мы понимаем, что и сокамерники, и соотрядники такие же подневольные люди.
А так – весь классический набор [обычного заключенного]: ШИЗО, изоляция, лишение передач. Водворение тебя в ШИЗО в тот день, когда к тебе приехали на долгожданное свидание твои родственники за тысячи километров. В общем, все как обычно.
— А на войну их вербуют или вынуждают ехать?
— Известны такие разовые истории. Известны даже люди из списка тех, у кого мы признавали "политический мотив преследования" и кого отправили на войну, на так называемую СВО. Но так, чтобы склоняли массово, – о таком я не слышала. Мне кажется, что государство не должно быть особо в этом заинтересовано.
— О ком бы вы хотели отдельно рассказать – чья жизнь или здоровье прямо сейчас в опасности? Или может быть, с кем-то пропала связь?
— Иногда связь пропадает, но не так, чтобы вот в инкоммуникадо это превращалось. Связь пропадает, когда люди на этапе, связь пропадает, когда людей выдворяют в ШИЗО, потому что там накладываются ограничения в плане переписки. Если по здоровью, я бы упомянула немолодых людей. Я бы упомянула правозащитника Бахрома Хамроева. Недавно съездила в "Полярную сову" его супруга и нашла его в ужасном состоянии, с полным неоказанием медицинской помощи.
И обязательно я сказала бы о Галине Бехтер. Это очень пожилая гражданка Украины, которая осуждена на 11 лет за перевод ВСУ, украинской армии. При этом сама она украинка, проживавшая на оккупированной территории. У нее развилась в заключении деменция от всего происходящего и от того, что она уже очень пожилая женщина. Она не может сама себя обслуживать, ее соотрядницы говорят, что просто на глазах она теряет остатки какого-то понимания того, что происходит. Тем временем гособвинение выходит с апелляционной жалобой и просит дать ей 16 лет лишения свободы, считая, что недостаточно строго наказало эту женщину. По-моему, это совершенно чудовищно.
— Мы привыкли считать, что о судьбах политзаключенных знает очень специальные и ограниченные категории людей, остальные – не знают или не хотят знать. Вещи, о которых вы рассказали, меняют эту ситуацию в России? Знание, о том, что стать политическим заключенным может кто угодно вне зависимости от взглядов и политических симпатий, распространяется?
— Это, собственно, месседж, который "вбрасывает" сама власть Российской Федерации, – и это компенсирует недостаточную массовость репрессий. Когда не нужно арестовать всех людей, а можно [арестовать] 10 врачей, 100 дворников, 100 несовершеннолетних, тысячу пенсионеров – для того, чтобы были запуганы все. То есть так выходит, что распространение этой информации – это та работа, которую волей-неволей мы делаем вместе с российской властью. Понимают ли люди именно в Российской Федерации, что они сами могут стать жертвами этого, я, к сожалению, сказать не могу, потому что все-таки мы находимся в своем информационном пузыре.
